Мой следж-хоккеист. Стальные сани

Я подняла глаза, смущенно прижимая ладони к горящим щекам. Перед столом в тренировочной коляске сидел Роман Соколов. В серых глазах плясали смешинки, но в уголках губ уже залегла теплая складка.

Утренний сквозняк заставил меня зябко повести плечами. Заметив мою дрожь, Роман расстегнул молнию своей тяжелой темно-синей куртки с золотым гербом сборной и одним широким, уверенным движением набросил ее мне на плечи.

Меня окутало сухое, мужественное тепло. Запах кедра, морозного льда и свежей шерсти заполнил все чувства, мгновенно стирая остатки озноба. Куртка была огромной, ее полы укрыли меня до самых колен.

— Спасибо... — выдохнула я, пряча озябшие пальцы в просторных карманах. — Я сейчас. Запущу станок ЧПУ, нужно выточить посадочные втулки...

Я попыталась подняться к терминалу, но Роман плавно перехватил мое запястье:

— Никаких станков. Рабочий день начнется после заправки. Марш на кухню.

Его спокойный авторитет не терпел возражений. Через минуту в тесном служебном кухонном отсеке я уже виновато доставала из шкафчика дежурный сухой батончик мюсли:

— Из меня плохая хозяйка, Роман. Я живу на растворимом кофе и пайках из автомата.

— Эту химию выкинь, — он отобрал батончик и отправил в урну. Затем открыл объемистый термоконтейнер, закрепленный позади спинки коляски. — Держи нормальную еду.

На салфетку легли теплые домашние сэндвичи из темного хлеба с запеченной индейкой, тонким омлетом и свежей рукколой. Следом передо мной опустилась тяжелая керамическая кружка с густым, ароматным кофе, присыпанным корицей.

Суровый капитан сборной, гроза нападающих соперника, сейчас выглядел на удивление домашним и уютным.

Я сделала жадный глоток. Горячая пряная волна обожгла горло, возвращая ясность мыслям. От волнения мои пальцы соскользнули по гладкой керамике, кружка качнулась. Роман мгновенно накрыл мою кисть своей широкой ладонью.

Его кожа была сухой и горячей. По руке словно ударил электрический разряд. Мы замерли в полуметре друг от друга в звенящей тишине утра. Его серые глаза потемнели, дыхание стало глубже. В тесном пространстве кухни повисло густое, осязаемое напряжение.

— Роман, — тихо сказала я, отводя взгляд к его ногам. — Ты сидишь на самом краю коляски. Опять стреляет?

Он попытался надеть привычную маску невозмутимости:

— Ерунда. Связку вчера потянул на вираже.

— Не ври мне.

Я решительно отодвинула кружку и вызвала Аркадия Семёновича из соседнего медблока. Мой тон не оставлял места спорам:

— Пересаживайся на смотровую кушетку. Живо.

Роман хмыкнул, но подчинился без единого слова.

Через несколько минут врач осмотрел вчерашние ссадины и сменил повязки. Я опустилась на колени перед кушеткой, положив ладони на бедра Романа выше поврежденной кожи. Мышцы под моими пальцами постепенно перестали дрожать.

— Зачем тебе это, Нина? — негромко спросил он, глядя на мои склоненные плечи. — Молодая, красивая девчонка. В Москве тебя с руками оторвут в любом коммерческом центре биомеханики. Зачем гробить молодость на железо, станки и покалеченных мужиков?

Я замерла. Подняла глаза, не отнимая теплых пальцев от его кожи:

— В Москве нет таких мужчин, ради которых хочется совершать невозможное, Рома.

Соколов застыл. Мой прямой ответ выбил у него почву из-под ног. Взгляд его изменился — впервые он смотрел на меня не как на инженера своей команды, а как на единственную женщину во всей вселенной.

Глава 4

Утреннее солнце залило смотровую зону ярким белым светом. Аркадий Семёнович разрешил бесконтактное сканирование; к формовке мы должны были вернуться после заживления ссадин. Роман лежал на кушетке, освобожденный от защитных текстильных чехлов.

Его фигура поражала мощью: скульптурный рельеф пресса, широченная грудная клетка борца и две тяжелые, усеченные ниже колен культи с сетью грубых послеоперационных рубцов. Левая культя была на четыре сантиметра короче правой — результат осколочного раздробления берцовых костей при давней аварии.

Я подошла с оптической головкой ручного 3D-сканера. Роман напрягся, челюсти сжались до белизны — в позе сквозил въевшийся стыд изувеченного атлета.

Я положила сканер на инструментальный столик, села на край кушетки и взяла его огромную ладонь в свои руки:

— Посмотри на меня, Рома. Твое тело совершенно. Для меня здесь нет увечья. Здесь только сила, которую я одену в надежную броню.

Его плечи дрогнули и опустились. Лед отчуждения в глазах начал таять.

Я включила сканер. Зеленый коллимированный луч побежал по коже, но капельки испарины давали оптические блики, сбивая точность сетки. Я взяла безворсовую салфетку и мягко промокнула влагу на неповрежденной коже, обходя повязки.

Луч лег с микронной точностью. На экране терминала закружилось трехмерное облако точек.

— Отметим чувствительный участок, который показал врач, — предупредила я, аккуратно касаясь неповрежденной кожи рядом с левой повязкой.

Едва я приблизилась к отмеченному участку, Роман со свистом втянул воздух сквозь зубы. Я испуганно дернула руку назад, боясь сделать больно, но его железные пальцы мгновенно перехватили мое запястье и прижали обратно к своему бедру:

— Не убирай... Твои руки не делают больно, Нина. Они лечат.

Я затаила дыхание. Границы профессиональной субординации рухнули окончательно, уступив место трепетному доверию.

Сев за терминал ЧПУ, я вывела параметры на экран. Программа выдавала ошибку: стандартная симметричная посадка не годилась. Укороченная левая культя принимала на сорок процентов больше динамического удара при левом вираже.

— Мы не будем делать симметрию, — решила я, пальцы быстро забегали по клавиатуре. — Справа зададим плотность матрицы шестьдесят пять единиц по Шору А для жесткой передачи импульса при разгоне. А слева сделаем сорок единиц и заложим декомпрессионный гидродинамический карман. Он разгрузит болезненный участок. Потом проверим вместе с врачом.

— Это сработает? — Роман приподнялся на локтях.

— Это будет твоя вторая кожа.

Мы изготовили модель по данным сканирования и залили двухкомпонентную эластомерную пасту в формовочный короб. Пока состав схватывался, Роман сидел на кушетке, не сводя с меня темного, восхищенного взгляда. В этой тишине слова были не нужны.

Когда полимер застыл, я тонким воздушным зондом сбросила вакуумное присасывание. Слепок отошел от модели с легким хлопком, сохранив рассчитанный рельеф.

Через час черновая матрица была установлена в карбоновый каркас у ростового зеркала. Роман пересел внутрь и криво усмехнулся своему отражению:

— Хорош жених. Обрубок в пластиковом ведре.

Я подошла сзади, опустила руки на его горячие плечи и заглянула в зеркало:

— Ты прекрасный, несокрушимый мужчина, Роман Соколов. И весь этот мир будет у твоих ног.

В его серых глазах вспыхнул такой яркий огонь, что морок неполноценности растаял навсегда.

* * *

Дверь лаборатории тихо скрипнула. В проеме показался Паша Шустрый — двадцатичетырехлетний нападающий первого звена. Он ковылял, тяжело заваливаясь на правый бок и опираясь на обломок старого деревянного костыля.

— Шустрый, стоять! — командирский бас Романа заставил парня вздрогнуть. — Что с ногой?

Паша виновато потупился и задрал штанину. Гильзоприемник немецкого протеза был разбит, титановый узел колена ходил ходуном с люфтом в два сантиметра.

— Вчера на тренировке треснул, — буркнул Паша. — А у Тарасова в фонде за новый шарнир заломили триста тысяч. Где я их возьму?

— Снимай протез, — скомандовала я, подходя ближе. — Сейчас посмотрим.

— Да бросьте, Нина Андреевна, — замялся парень. — Тут на коленке не починишь, немецкая гидравлика...

— На коленке — нет. А на моем лазерном посту — за сорок минут.

Я зажала узел в тисках. Фиксирующий винт закис насмерть; когда я попыталась выкрутить его, шлиц сорвало. Паша схватился за голову:

— Все... завтра тренировка, а я без ноги!

— Не ной, — Роман взял экстрактор с левой резьбой, насадил на вороток и одним мощным, филигранным движением кисти вывернул обломок, не повредив посадочный канал.

Я включила лазерную наплавку. Сноп белых искр озарил полумрак мастерской: тончайший титановый порошок сплавлялся с основой, восстанавливая изношенные упоры. Следом я напрессовала кевларовую втулку с фторопластовым вкладышем, снижающим трение до нуля.