Билет на Землю для двоих

— А кто отвечает за оригинал? — спросила Ная.

— Аварийная система.

— Система не расписалась.

— Система уже подписалась, — сказал Илья, указывая на нижний угол экрана. Там стоял цифровой знак корабельного ядра.

Ная провела пальцем по строке подтверждения.

— Если возникает авария, я следую процедурам по своему профилю и не вмешиваюсь в работу двигателей без вашего указания.

— А я не отключаю научный груз, пока не проверю, что другого способа нет.

— Если на проверку есть время.

— Если на неё нет времени, у нас проблема серьёзнее контейнера.

Они оба замолчали. Сигнал посадочного рукава стал громче и ниже, словно терминал переходил на последний способ уговорить оставшихся.

— Вы подпишете? — спросила сотрудница.

Илья первым приложил ладонь. На экране появилась его подпись.

Ная задержала руку над считывателем. Перед глазами на мгновение встала теплица на Орфее: влажное стекло, ржавые стеллажи, тёмные ящики, которые она не успела разобрать. Она вспомнила не все растения, а одно — маленький куст с узкими листьями, который пережил две зимы без нормального света. Его семян в контейнере не было. Она не могла взять всё. Не могла и делать вид, что выбранное — это всё уцелевшее.

— У вас осталось девяносто секунд, — напомнила сотрудница.

Ная приложила ладонь к экрану.

— Подписываю, — сказала она. — Не потому, что всё согласовано. Потому что правила должны быть ясными хотя бы настолько, чтобы спорить о них.

— Считаю это первым пунктом сотрудничества, — сказал Илья.

— Не торопитесь с выводами.

— Я и не тороплюсь. У нас девяносто секунд.

Сотрудница закрепила на контейнере пломбу, проверила маркировку и передала его Нае. Контейнер прошёл по весам ещё раз и загорелся зелёным сигналом.

— Груз принят. Личные вещи — в ручную кладь. Контейнер закрепите в модуле три-Б. Не открывать до завершения первичной проверки на борту.

— А если проверка покажет сбой охлаждения? — спросила Ная.

— На браслет придёт уведомление.

— А если уведомление не придёт?

— Тогда вы узнаете об этом по температуре.

— Надеюсь, у вас есть план на случай, если реальность не читала инструкции, — сказал Илья.

— Есть, — ответила сотрудница. — Вы оба летите.

Она провела их к посадочному рукаву. За прозрачной стеной виднелась «Ласточка» — короткий корабль с обгорелой защитной обшивкой и узкими крыльями стабилизаторов. В его названии не было ничего изящного: оно было выведено крупно на боку корпуса, белыми буквами на тёмном металле. «Мнемозина» значилась в документах как рейс, но корабль, который должен был доставить последних пассажиров с Орфея к Земле, назывался «Ласточка».

Он выглядел меньше, чем представлялся Нае по схемам. Слишком маленьким для долгого пути, для контейнера с семенами, для чужих голосов и всего, что они не сумели оставить позади. Но воздух вокруг него дрожал от работающих двигателей, и на экране у входа мигал статус: «Автономная система готова».

— Проверка технического доступа, — потребовал Илья у сопровождающего. — Запасной контур охлаждения, ручной обход, резервный источник питания.

— После посадки, — сказал тот.

— Вы все выучили одну фразу?

— Она короткая и обычно верная.

— А главный привод кто проверял?

— Система проверила.

Илья остановился.

— Система проверила сама себя?

— Система провела диагностику.

— Это не одно и то же.

— Илья, — сказала Ная.

Он повернулся к ней.

— Что?

— Мы уже на рукаве. Если вы сейчас остановите посадку, мой контейнер останется здесь.

— Я не остановлю.

— Тогда идём.

Он посмотрел на неё так, словно собирался возразить, но только кивнул.

На входе в корабль их браслеты снова синхронизировались. Голубые линии на запястьях совпали по ритму. Дверь открылась. Внутри пахло нагретой изоляцией, металлом и чистящим раствором. Из динамика раздался ровный голос бортовой системы:

— Добро пожаловать на борт. До автоматического закрытия люка — сорок секунд. Пассажирам проследовать в модуль три-Б и занять места.

— Аварийное руководство будет доступно в отсеке? — спросил Илья.

— Да.

— В полной технической версии?

— Пассажирская версия.

— Я так и думал.

Ная первой пронесла контейнер через люк. Отсек три-Б оказался узким, но аккуратным: два спальных места, один складной стол, ниша для ручной клади и прозрачная панель аварийного управления. На стене уже горели их имена. Браслет Наи снова завибрировал.

— Эвакуационная пара номер один. Совместное выполнение инструкций обязательно.

— Мы могли бы попросить систему выбрать менее тревожное название, — сказала Ная.

— Боюсь, она не принимает просьбы, — ответил Илья.

— Тогда придётся обходиться без её одобрения.

Он поставил сумку под нижнее спальное место. Ная закрепила контейнер в специальной нише и проверила фиксаторы. Один защёлкнулся со второго раза.

— Этот замок исправен? — спросил Илья.

— Теперь да.

— Уверенно.

— Я проверила его дважды.

— Дважды — это уже почти доверие.

— Не путайте привычку проверять с доверием.

— Не буду.

Люк закрылся. Металл глухо ударил о раму, и звук прошёл по отсеку, как черта под последней строкой. Корабельная система подтвердила герметизацию. На панели замигали зелёные полосы, затем поплыли цифры обратного отсчёта.

Ная села на край койки и положила ладонь на контейнер. Илья проверил закрепление сумки, затем принялся читать техническую памятку. Между ними оставалось меньше двух метров и множество вопросов, на которые нельзя было ответить по браслету.

— Если случится авария, — сказала Ная, — не командуйте мной так, будто я часть оборудования.

Илья поднял глаза от экрана.

— Если случится авария, я постараюсь быть вежливым.

— Постарайтесь быть точным.

— Это легче.

— Мне тоже.

Сирена сменила тон. Корабль начал движение, и спинка койки чуть прижалась к Наиной спине. На экране напротив обозначились две точки маршрута: Орфей позади, Земля впереди.

Илья убрал памятку.

— Готовы?

— Нет, — сказала Ная. — Но я лечу.

— Тогда этого достаточно.

Она посмотрела на него, но не ответила. Двигатели «Ласточки» набирали мощность. Их места были соединены одним маршрутом, общим аварийным протоколом и отсеком, который на несколько недель должен был стать для обоих единственным домом.

Доверия между ними ещё не было. Зато теперь у каждого имелась копия правил, у обоих — право задавать вопросы, а у корабля — две пары рук на случай, если автономности окажется недостаточно.

Два билета не превращали их в команду и не обещали, что путь будет лёгким. Они означали только одно: теперь им предстояло делить пространство, решения и последствия. Иногда именно так и начинается доверие — не с уверенности в другом, а с готовности продолжать общий маршрут.

«Ласточка» набирала ход, и впереди у них были недели в одном отсеке. На Землю они летели вместе; узнать, кто именно оказался рядом, им только предстояло.

Незнакомцы в одном отсеке

Когда ускорение наконец ослабло, я понял, что всё это время держал плечи у самых ушей.

«Ласточка» перестала давить на нас и перешла на ровный полёт. Вибрация стала тише, но не исчезла: корабль словно негромко напоминал, что покой здесь выдают порциями и только по расписанию.

Я отстегнул ремни. Один за другим они с сухим щелчком вернулись в гнёзда кресел. Ная тоже освободилась от фиксаторов и сразу потянулась к своему багажу.

Наш пассажирский отсек оказался примерно того размера, который можно было бы назвать просторным, если не планировать в нём жить. Два складных спальных места, узкий проход, шкаф для вещей и рабочий стол, вмонтированный в стену так, чтобы занимать как можно меньше места и раздражать как можно больше. Между нами проходила перегородка с выдвижной шторой. Штора была тонкой, а щели по краям — щедрыми.

— Добро пожаловать домой, — сказал я.

Ная посмотрела на меня.

— Это была шутка?

— Я надеялся.

— Тогда вам стоит продолжить тренировки.

Я кивнул, приняв замечание как первый пункт инструктажа. Потом взглянул на панель у двери. На ней зеленели строки: герметичность в норме, кислород в норме, связь с Землёй по расписанию, автономность систем — достаточная. Последняя формулировка мне не понравилась. «Достаточная» — слово, которым обычно описывают запас воды перед долгой засухой.

Ная выдвинула из-под нижней полки два контейнера и поставила их рядом. Пластиковые, одинакового размера, с потёртыми углами. На крышках были наклеены узкие полоски с буквами и цифрами. Она расставила их в определённом порядке: один ближе к стене, второй — поперёк, третий, поменьше, сверху. Затем придвинула к ним мягкий дорожный мешок.

Я не сразу понял, что смотрю не на багаж, а на систему.

— Вы их по схеме раскладываете? — спросил я.

— Да.

— Какой?

— Моей.

Ответ был произнесён без вызова. Просто в нём не оставили места для обсуждения.

У панели с техническим доступом стоял мой собственный кейс. Я присел, чтобы открыть его и проверить набор инструментов, но верхний контейнер Наи перекрывал крышку сервисного люка. До него можно было добраться, только переставив вещи.

— Простите, — сказал я. — Мне нужен доступ сюда.

— Можно подождать, пока я закончу.

— Конечно. Но я уже закончил ждать.

Она подняла на меня глаза.

Я сам услышал, как прозвучали эти слова. Резче, чем хотел. Ная придержала ладонью верхний контейнер, словно я уже потянулся к нему.

— Это моя зона хранения.

— Здесь нет отдельных зон.

Мы оба посмотрели на отсек. Он не стал больше от нашего взаимного наблюдения.

— Тогда давайте установим, где они будут, — сказала Ная.

— Я и пытаюсь.

— Нет. Вы пытаетесь получить доступ к панели. Это не одно и то же.

Она сняла контейнер с верхней крышки и подала мне. Я взял его, поставил рядом, затем отодвинул ещё два. Люк открылся. Для этого понадобилось меньше минуты, но в этой минуте я умудрился переставить все её вещи не по схеме.

Ная смотрела на них так, будто я передвинул не контейнеры, а стены её комнаты.

— Я верну, — сказал я.

— После проверки?

— Да.

— Вы знаете, куда что ставить?

Я не знал. Признаться в этом оказалось проще, чем сделать вид, будто порядок контейнеров был очевиден.

— Нет.

Она протянула руку к одному из них.

— Тогда я покажу.

Мы восстановили её расположение по пунктам. Маленький контейнер — сверху, потому что в нём вещи, которые нужны чаще. Два одинаковых — бок о бок, чтобы их можно было выдвигать независимо. Мягкий мешок — у перегородки, где он не мешал проходу. Я открыл люк и проверил защёлку. Панель была исправна, но один винт держался слабее остальных. Я записал номер детали в планшет.

Ная наблюдала за мной.

— Вы всегда записываете то, что можете запомнить?

— Особенно то, что можно забыть.

— Удобный принцип.

— Не всегда. Иногда записываю, а потом теряю запись.

Уголок её рта едва заметно дёрнулся. Это не было улыбкой, но для первой минуты совместного быта вполне годилось.

Когда я закончил, мы обнаружили, что между восстановленной схемой контейнеров и моим кейсом осталось ровно столько места, чтобы человек мог пройти боком, задержав дыхание.

— Значит, пройти можно, — сказал я.

— Если ни один из нас не вдохнёт.

— Я могу держать дыхание.

— А я могу подождать, пока вы посинеете.

Мы замолчали. Не потому, что обиделись, а потому, что шутка не выдержала проверку на прочность и умерла прямо между нами.

Я убрал кейс под своё спальное место. Оно находилось у противоположной стены и было отмечено маленькой синей полосой. Наиному спальному месту соответствовала белая. Шторка между ними закрывалась, но оставляла снизу просвет в ладонь. Приватность здесь предлагалась в форме декоративной услуги.

Вентиляция шумела над нашими головами. Не громко, но однообразно, как человек, который уже давно хочет что-то сказать и пока выбирает подходящий момент.

— Можно изменить температуру? — спросила Ная.

Я посмотрел на панель климат-контроля. Рядом с текущим показателем светилась кнопка настройки.

— Конечно.

Она нажала на экран и подняла температуру на два градуса.

— Мне холодно.

— Мне уже жарко.

— Вы сидите в куртке.

— Потому что куртка есть.

— Это слабый довод.

— Он хотя бы не требует менять настройки корабля.

Ная взглянула на меня тем же взглядом, которым смотрела на переставленные контейнеры. Не сердито. Скорее так, будто заносила ещё одну особенность в мысленный каталог.

Температуру мы выставили посередине. Ная сняла куртку, но оставила её на плечах. Я тоже не стал признавать, что мне стало комфортнее.

На экране планшета появился запрос: подтвердить порядок доступа к общему терминалу. Корабль, судя по всему, считал, что мы достаточно отдохнули после старта, чтобы приступить к управлению совместной жизнью.

— У нас один терминал? — спросила Ная.

— Один рабочий стол и один терминал.

— На двоих?

— В отсеке двое.

— Вопрос был не о численности населения.

Я открыл схему помещения. Рабочий стол складывался из стены и был настолько узким, что на нём помещался планшет, кружка или локоть. Два локтя — при условии, что один из владельцев не собирался пользоваться руками.

— Нужно расписание, — сказал я.

Ная взяла планшет из моих рук и открыла календарь.

— По времени?

— По времени и по необходимости.

— А если необходимость совпадёт?

— Тогда кому-то придётся подождать.

— Вы готовы уточнить, кому именно?

— Я готов выслушать аргументы.

— Уже лучше.

Она создала новую таблицу и назвала её «Терминал». Я не стал спрашивать, почему не «Общее расписание». Возможно, именно такая точность и удерживала контейнеры в нужном порядке.

Мы вписали утренние часы. Ная хотела работать с личными записями после завтрака. Я собирался проверять диагностику корабельных систем до утреннего сеанса связи. Она предложила разделить время на короткие отрезки. Я заметил, что тогда придётся постоянно прерываться и каждый раз заново входить в систему. Она ответила, что это лучше, чем ждать целый день. Я сказал, что ожидание иногда полезно. Она сказала, что, вероятно, это можно напечатать на стене и использовать вместо расписания.

Мы всё же договорились о чередовании. По нечётным дням терминал утром занимал я, по чётным — она. Вечер оставили свободным для связи с Землёй, ремонта и непредвиденных обстоятельств.

— А стол? — спросила Ная.

— Стол часть терминала.

— Нет. Стол — это поверхность. Терминал — оборудование. Я могу читать на столе, даже если вы работаете на панели.

— Теоретически.

— Практически тоже.

Мы внесли отдельные часы пользования столом. Я выбрал отрезок после ужина, чтобы проверить журнал полёта и записать замечания по панели. Ная потянулась к планшету и отметила то же время для себя.

Планшет коротко пискнул.

На экране загорелось предупреждение: «Конфликт расписания».

Мы оба посмотрели на строку.

— Совпало, — сказал я.

— Я заметила.

— Что именно вы планировали делать?

— Записывать.

— Что записывать?

— То, что хочу записать.

Ответ был справедливым и бесполезным.

— Я хотел внести данные о люке, — сказал я. — Но это можно сделать утром.

— А мне утром нужен терминал.

— После вашей записи?

— Если запись не займёт весь день.

Я облокотился на край стола, который ещё не был откинут. Ная не уступила ни минуты и не спросила, что именно я собирался внести. Мне показалось, что она защищает не время, а саму возможность распоряжаться хоть чем-то без согласования.

Потом я вспомнил, как сам переставил её контейнеры. Я не спросил, можно ли. Мне нужно было открыть панель, и я решил, что моя задача важнее её порядка. Возможно, она увидела в этом не просто неудобство. Возможно, я тоже увидел бы, если бы кто-то сдвинул мой кейс, пока всё остальное в мире уносилось от меня с прежней орбиты.

— Хорошо, — сказал я. — Давайте сначала выясним, что каждому действительно нужно. Потом поделим время.

Ная опустила взгляд на планшет.

— Мне нужно записать несколько вещей, пока они ещё помнятся точно.

Я не спросил, какие именно.

— Мне нужно внести наблюдения по кораблю, пока они свежие, — сказал я. — Это можно сделать в другое время, но не ночью.

— Тогда вы берёте стол после ужина сегодня. Я использую его утром завтра.

— А сегодня вечером?

— Сегодня вечером я хочу распаковать вещи и лечь спать.

— Разумный план.

— Не говорите так, будто это удивило вас.

— Я не говорил, что удивило.

Она посмотрела на экран.

— Планшет считает иначе.

Мы исправили расписание. Сегодня стол был мой до двадцати одного часа. Завтра утром — её. На следующий день мы менялись. Если одному из нас требовалось внести что-то срочно, следовало спросить, а не просто занять место. Если ответ был «не сейчас», нужно было назвать время, когда станет возможно. Простые правила. На Земле они выглядели бы избыточными. В отсеке, где до ближайшей стены можно было дотронуться не вставая, казались почти инженерным решением.

Потом мы разделили полки.

Верхняя оказалась моей, нижняя — Наи, средняя — общей, но только для предметов, которыми мы действительно пользовались оба. Я предложил пометить границу лентой. Ная сказала, что лента создаст ощущение, будто мы делим отсек государственную границу. Я ответил, что государственные границы обычно заметнее. Она попросила не шутить о границах, пока мы не выяснили, где хранится аптечка.

Аптечка нашлась в шкафу над умывальником. Там же лежали две складные кружки, пакет салфеток и инструкция по очистке фильтра. Ная вынула аптечку, а я проверил срок годности препаратов. Она молча подала мне фонарик. Я молча вернул его. Это был наш первый совместный рабочий процесс, и он прошёл без споров, если не считать того, что я поставил фонарик не на ту полку.

К ночи мы устали от переговоров сильнее, чем от старта.

— Проверки систем ночью проводить будете? — спросила Ная, когда я потянулся к панели у двери.

— Да. Один раз перед сном и один раз по расписанию корабля.

— Во сколько?

— В ноль триста.

— Это три часа ночи.

— Я умею читать часы.

— Я спросила, будете ли вы меня будить.

Я посмотрел на шторку между спальными местами. Она не могла скрыть света экрана и вряд ли остановила бы звук защёлок.

— Если возникнет опасность, разбужу.

— А если вы просто проверяете показатели?

— Постараюсь не шуметь.

— Это не ответ.

Я убрал руку от панели.

— Вы правы. Я предупрежу заранее. Проверю дистанционно, если система позволит. Если придётся вставать, сначала скажу, что делаю.

— Даже если я сплю?

— Особенно если вы спите. Иначе вы проснётесь от звука и решите, что мы потеряли двигатель.

— А мы потеряем?

— Не сегодня.

Она выдохнула через нос. Возможно, это был смешок, но я не стал уточнять. Мы добавили в список правило ночных проверок: предупредить, объяснить действие, включать только ту подсветку, которая необходима. В ответ Ная согласилась не использовать терминал после отбоя без предупреждения. Если кому-то требовалось выйти к панели, другой не должен был внезапно обнаружить рядом с кроватью человека с инструментами.

— Удивительно, сколько времени можно потратить на договорённость о том, как не пугать друг друга ночью, — сказал я.

— Ещё удивительнее, что это не было прописано в инструкции.

— Может, разработчики рассчитывали, что пассажиры сразу поладят.

— Тогда они плохо изучали людей.

— Или слишком хорошо.

Ная выключила верхний свет. Отсек погрузился в мягкое дежурное освещение. Шум вентиляции стал заметнее. Я забрался на своё спальное место, которое оказалось короче, чем обещала схема. Ремень безопасности перекручивался у плеча. Я поправил его, снова застегнул, снова расстегнул и наконец понял, что перевернул лямку не той стороной.

За шторкой Ная тихо выдвинула ящик. Затем раздался стук: один из контейнеров сдвинулся с места.

— Всё в порядке? — спросил я.

— Да. Просто проверяю, не изменилась ли ваша система хранения за последние десять минут.

— Пока держится.

— Тогда спокойной ночи.

— Спокойной.

Она не ответила, но я услышал, как ткань шторки слегка шевельнулась. Через узкий просвет между ней и полом падала полоска света. Я смотрел на неё, пока глаза не привыкли к темноте.

На планшете рядом с моим плечом оставался открытым общий график. Две строки времени, две фамилии, одна и та же маленькая поверхность. В календаре на завтра наши часы больше не пересекались. Контейнеры стояли на своих местах. Температура была компромиссной. Ночная проверка теперь имела порядок действий.

Это не означало, что мы стали командой. Мы по-прежнему почти ничего не знали друг о друге. Я не знал, почему Ная так тщательно раскладывает вещи. Она не знала, что я привык проверять каждую защёлку дважды, когда не могу проверить всё остальное. Но у нас появилась первая система, которую мы составили вместе.

Перед тем как выключить экран, я заметил на одном из её контейнеров выцветшую наклейку. Под слоями потёртой краски угадывалось название колонии. Ная уже закрыла глаза, или очень убедительно изображала сон. Я не стал спрашивать, что она привезла с собой и что оставила там.

Впервые за этот день мне показалось, что молчание может быть не пустым местом между людьми, а дверью, которую пока не нужно открывать силой.

Корабль продолжал свой путь к Земле. В нашем отсеке хватало места для двух пассажиров, если они не забывали договариваться. Для всего, что каждый из них нёс с собой, места могло оказаться меньше.

Что каждый оставляет позади

На четвёртой минуте после отбоя корабль предупредил нас о коррекции курса. Голос бортовой системы произнёс это так ровно, будто собирался поправить курс нашей жизни, а не сдвинуть груз на несколько сантиметров.

— Закрепите незакреплённые предметы. Время до включения тяги: четыре минуты.

Я отложил планшет и проверил защёлку на своей полке. Один раз. Потом ещё раз.

Ная стояла у нижнего отсека, прижимая ладонью крышку контейнера. Мы уже распределили полки, назначили время для умывания и договорились спрашивать, прежде чем переставлять чужие вещи. Казалось, система работала. До первого толчка.

— Я уберу этот ящик повыше, — сказал я.

Она взглянула на меня.

— Твой?

— Нет. Твой. Поэтому спрашиваю.

На секунду её лицо смягчилось.

— Можно. Только не этот серый футляр. Он хрупкий.