Семья напрокат до рассвета

Мария Златова

Семья напрокат до рассвета

Семья напрокат до рассвета

Мария Златова

Заказ на семейный вечер

Марк снял со стола лишнюю тарелку, подержал её в руках и вернул на место.

Фарфор тихо стукнул о дерево. В пустой квартире звук получился таким отчётливым, будто кто-то поставил точку в конце длинного письма.

До семидесятилетия матери оставалось четыре часа. Вернее, до дня, когда ей исполнилось бы семьдесят. Марк не любил эту разницу между «исполняется» и «исполнилось бы». Первая формулировка принадлежала живым, вторая — людям, которым предстояло выбирать слова поосторожнее.

Он передвинул тарелки, выравнивая их по краю стола. На кухне пахло лимонным средством для уборки и яблоками, которые он купил ещё во вторник, хотя ел их редко. На подоконнике стояла чашка с тонкой трещиной. Мать называла её «дачной», хотя никогда не брала на дачу. Чашка просто пережила остальные и поэтому получила почётное звание.

В гостиной на книжной полке лежала фотография: мать на берегу моря, в светлой панаме, щурится от солнца и смеётся. За три года до этого снимка она ещё сама ездила в магазин, ругалась с телевизором и требовала, чтобы Марк позвонил Вере. Потом начались больницы, дежурства, списки лекарств и разговоры, в которых вся семья старалась не произносить слово «потом».

Теперь матери не было. Вера была, но далеко — в другом конце города и в телефоне Марка, под буквой «В».

Он взял мобильный. Открыл контакт сестры. На экране появилось её имя и фотография, сделанная задолго до того, как они перестали разговаривать. Вера держала в руках бумажный стаканчик, Марк показывал ей язык. На заднем плане мать смотрела в объектив с видом человека, который уже знает, чем закончится эта фотография: спором о том, кто из детей на неё не похож.

Марк набрал: «Сегодня маме могло бы исполниться семьдесят. Ты…»

Он остановился. Палец завис над клавиатурой. В голове уже сложился ответ Веры: «Знаю». Или хуже: «Не надо». Или совсем не ответа.

Три года назад на похоронах они поссорились из-за пустяка, который к тому времени перестал быть пустяком. Вера сказала, что он всё превращает в редакторскую правку. Марк ответил, что она всё превращает в обвинение. Потом они оба замолчали, и молчание оказалось удивительно удобным: ничего не требовало и не могло быть опровергнуто.

Он стёр набранное.

На столе для четверых стояли четыре тарелки. Одну он поставил для себя. Вторую — для сестры, которой не позвонил. Третью — для того, кто должен был приехать. Четвёртая оставалась рядом с фотографией матери. Марк не знал, правильно ли так делать. Он не собирался разговаривать с фотографией, а уж тем более просить у неё благословения. Просто не смог убрать тарелку.

В такие вечера у каждого предмета появлялась лишняя работа.

Он открыл ноутбук и в поиске набрал: «семейный ужин заказать родственников».

Первой ссылкой был сервис «Близкие рядом». Сдержанный сайт в мягких цветах обещал не «идеальную семью», а «профессионально организованное присутствие». Под заголовком стояло предупреждение: «Мы не заменяем близких людей и не гарантируем эмоциональный результат». Марк оценил честность формулировки. Как редактор он знал: если обещание слишком гладкое, значит, в сноске спрятано что-то важное.

На странице заказа были тарифы.

«Кофе с родственником» — один человек, до полутора часов.

«Семейный вечер» — два участника, до трёх часов.

«Праздник без повода» — до пяти участников, ведущий и дополнительная сервировка.

Марк выбрал «Семейный вечер». Рядом всплыло уточнение: «Для кого организуется встреча?» Он отметил: «Для меня».

Потом — «Предпочтительная степень близости». В выпадающем списке значились: «вежливая», «дружеская», «семейная», «очень семейная». Последний вариант сопровождался пояснением: «Уместны тёплые обращения и спонтанная забота, если они согласованы заранее». Марк усмехнулся. Спонтанность, согласованная заранее, показалась ему достойной премии в области бюрократического юмора.

Ниже находилась графа «Допустимые темы разговора». Он отметил еду, книги, погоду, фильмы. Поставил галочку возле пункта «воспоминания о семье», тут же снял её и долго смотрел на пустой квадратик.

На экране возникло поле: «Темы, которых следует избегать».

Марк написал: «Смерть мамы». Стер. Написал: «Маму». Снова стёр.

Вместо этого он набрал: «Не делать вид, что вы её знали».

На сайте появилось уведомление: «Спасибо за уточнение. Координатор свяжется с вами, чтобы согласовать детали». Через минуту зазвонил телефон.

— Марк? Добрый вечер. Меня зовут Даша, я координатор сервиса «Близкие рядом». Удобно говорить?

Голос у неё был спокойный, не слащавый и не деловитый до бесчеловечности. Марк вдруг понял, как много зависит от интонации человека, которому предстоит объяснять, что ты заказываешь чужое присутствие на день рождения умершей матери.

— Да. Удобно.

— Я вижу ваш заказ. Прежде чем подбирать участников, уточню несколько вещей. Встреча сегодня, с девяти до полуночи?

— Если можно, да.

— Можно. Это будет чуть дольше стандартного пакета, но я добавлю час к бронированию. Участники заранее знают точное время завершения и не задерживаются без согласования. Вам подойдут два человека?

Марк посмотрел на пустые стулья.

— Да. Сестра и, наверное, дядя.

— Биологические отношения или общий семейный формат?

Он помолчал.

— Общий. Я не хочу, чтобы они изображали конкретных людей.

Даша не задала вопросов, которых он боялся. Не стала уточнять, почему он выбрал не настоящую сестру. Вместо этого спросила:

— Какой характер общения вам комфортен? Например, насколько допустимы объятия?

— Рукопожатие точно. Объятия… лучше спросить.

— Записала. «Длительность объятий — по отдельному согласию». Вам нужна какая-то особая динамика? Чтобы сестра была младшей или старшей?

— Младшей. Но не надо, чтобы она называла меня «братиком».

— Понимаю. Есть ещё пожелания к дяде?

Марк посмотрел на фотографию матери.

— Пусть будет спокойный. Не тот, который рассказывает истории громче всех.

— Хорошо. Предпочтительная степень близости?

— Семейная, наверное.

— Это может включать шутки, заботу, вопросы о самочувствии. Участники не будут придумывать общие воспоминания, если вы не попросите.

— Не прошу.

— Допустимые темы разговора?

— Книги. Еда. Что-нибудь обычное. Можно о маме, если я сам начну.

— А темы, которых следует избегать?

Марк провёл пальцем по краю стола. На экране ноутбука мигал курсор. До этого момента ему казалось, что дело только в правильных словах. Стоило их найти, и вечер, возможно, становился понятнее. Но нужные слова никак не хотели складываться в аккуратную формулировку.

— Не спрашивать, почему я не позвонил сестре, — сказал он.

— Записала.

— И не говорить, что семья — это самое важное.

— Тоже записала.

— Не говорить «зато у вас есть воспоминания».

Даша помолчала.

— Такие фразы мы отдельно проговариваем с участниками. Спасибо, что сказали.

Он почти извинился за то, что всё ещё продолжал перечислять условия. Вместо этого спросил:

— А если я не знаю, о чём говорить?

— Тогда можно не знать. Мы не обещаем, что разговор будет непрерывным. Участники обучены не заполнять каждую паузу.

Это прозвучало неожиданно полезно. Марк привык считать паузы проблемой, которую необходимо срочно отредактировать.

— Хорошо.

— И ещё один вопрос. Что должно произойти сегодня, чтобы вы сказали: «Этот вечер прошёл не зря»?

Марк посмотрел на стулья. Четыре места. Одно пустое даже при полной посадке. Он мог назвать десяток подходящих целей: отметить дату, поговорить о матери, поужинать, не сорваться на вино, не провалиться в воспоминания. Ни одна не была правдой целиком.

— Я не хочу праздника, — сказал он наконец. — Я хочу не быть одному.

На другом конце линии ничего не щёлкнуло и не зазвучало. Даша не похвалила его за откровенность, не сказала, что это очень смело. Просто ответила:

— Я запишу именно так. Мы можем обеспечить присутствие до полуночи. Ощущение одиночества я, к сожалению, в заявку внести не могу.

Марк коротко рассмеялся.

— Жаль. Я бы заказал его без доставки.

— Это, пожалуй, самый частый вопрос, который нельзя решить тарифом.

Она повторила условия, уточнила адрес и предупредила, что оба участника придут с документами и сначала представятся своими именами. Ролевое знакомство начнётся только с его согласия. У них были правила безопасности: никаких съёмок без разрешения, никаких прикосновений без согласия, никаких обещаний продолжить общение за пределами заказа. Оплата прошла по карте.

Когда разговор закончился, Марк обнаружил, что в анкете есть ещё одно поле: «Иная важная информация».

Там он написал: «Не оставлять одного до полуночи».

Не «сделать счастливым». Не «вернуть семью». Не «убедить сестру позвонить». Только не оставлять одного.

Фраза выглядела неловко, почти детски. Но под ней не требовалось ставить подпись за всю жизнь. Только на сегодняшний вечер.

До приезда оставалось сорок минут. Марк поставил чайник, убрал со стола счета и рекламную листовку. В холодильнике нашлись сыр, хлеб, оливки и коробка пирога, купленного на случай, если он не захочет готовить. Он нарезал сыр, переложил оливки в миску, потом вернул их в банку: вдруг это будет выглядеть слишком старательно. Затем снова выложил в миску, потому что гости всё-таки должны были что-то есть.

За окном сгущались сумерки. В стекле отражалась кухня, и Марк на секунду увидел себя со стороны: взрослый мужчина в домашней рубашке раскладывает закуски для незнакомцев, которые будут называть его братом и племянником. Ему захотелось рассмеяться. Потом — заплакать. Он не сделал ни того ни другого, что показалось самым разумным решением из доступных.

В девять без пяти зазвонил домофон.

— «Близкие рядом», — ответил Марк.

— Добрый вечер. Лида и Павел.

Голос был женский. Марк нажал кнопку, открыл входную дверь и услышал, как в подъезде заработал лифт.

Пока тот поднимался, он вернулся к столу и передвинул фотографию матери ближе к свободной тарелке. Потом отодвинул обратно. В конце концов оставил там, где она стояла всегда, на полке между сборником рассказов и старым атласом.

Дверной звонок прозвучал коротко.

На пороге стояли двое. Лида была чуть ниже Марка, в тёмно-зелёном пальто и с бумажным пакетом в руках. Павел, широкоплечий, седой, держал под мышкой сложенный зонт. Они выглядели не как актёры, а как люди, которые по дороге сюда спорили о том, где купить приличный хлеб.

— Марк? — спросила Лида.

— Да.

— Я Лида. Это Павел. До знакомства по роли мы можем обращаться друг к другу по именам. Даша сказала, что так вам удобнее.

— Удобнее, — подтвердил он. — Проходите.

Павел снял обувь и поставил её аккуратно у стены. Лида не обняла Марка и не стала ободряюще улыбаться. Просто дождалась, пока он отступит, чтобы пропустить их внутрь.

— Как договаривались, — сказала она, оглянувшись на него уже в коридоре. — Я ваша младшая сестра. Если хотите, можем придумать имя. Или оставить всё безымянным.

— Пока безымянным.

— Хорошо.

Павел чуть приподнял пакет.

— Я принёс пирог. Не как обязательный атрибут родственника, а потому что Даша сказала, что у вас будет чай.

— Спасибо. Я тоже купил.

— Тогда у нас будет запас, как в нормальной семье.

Шутка была осторожной, с открытой дверцей для отказа. Марк отметил это про себя и повёл гостей на кухню.

Лида увидела фотографию матери, но не спросила, кто на ней. Павел поставил пирог на стол и оглядел сервировку.

— Четыре места, — сказал он.

Марк почувствовал, как напряглись плечи.

— Одно для неё. Сегодня у неё был бы день рождения.

— Понятно, — ответил Павел.

Не «сочувствую», не «она наверняка вами гордится». Просто «понятно», и в этом слове было достаточно воздуха.

Лида села на стул у стены. Павел снял пиджак. Марк налил воду и поставил стаканы. На секунду ему показалось, что сейчас они все посмотрят на него, ожидая команды начать семейную жизнь по инструкции. Но Лида спросила, как пройти на кухне, чтобы не задеть коленом угол стола, а Павел поинтересовался, какой пирог он купил.

Вечер не начался торжественно. Он начался с того, что трое взрослых людей устроились на маленькой кухне, проверили, кому удобнее сидеть у окна, и выяснили, что один пирог с яблоками, а другой тоже с яблоками.

Марк сел напротив временной сестры и дяди. Четвёртое место осталось свободным. На полке, в нескольких шагах от стола, улыбалась мать.

Он вдруг понял, что заказал не семью. Семью невозможно оформить на три часа, выбрать в списке подходящую степень близости и получить к девяти вечера. Он заказал встречу со своим ожиданием семьи: с тем, как она могла бы сидеть за этим столом, если бы никто не обиделся, не умер и не замолчал на три года.

Ожидание никуда не исчезло. Но теперь рядом с ним были живые люди, которые не обещали его исполнить.

Марк подвинул к Лиде блюдо с сыром.

— Берите, — сказал он. — А то он высохнет раньше, чем мы решим, о чём говорить.

Павел взял кусочек.

— Вот это разговор по существу.

За окном темнело. До полуночи оставалось почти три часа. Никто пока не собирался уходить.

Родственники по инструкции

Павел поставил бумажный пакет на свободный стул.

Пакет жалобно хрустнул, будто тоже собирался присоединиться к разговору, но не знал, с какой реплики начать.

— Там пирог, — пояснил Павел. — Я подумал, что к чаю пригодится.

Марк посмотрел на стул. На нём лежал пакет с пирогом, рядом стояла тарелка с другим пирогом, а за столом уже ждали три человека, каждый со своей ролью и с лицом человека, который надеется не наступить на чужую боль.

— Конечно, — сказал Марк. — Пирог всегда пригодится.

Он произнёс это ровно так, как заранее приготовил: дружелюбно, но без излишней теплоты. В его блокноте, лежавшем возле тарелки, напротив фразы «Павел спрашивает о работе» уже стояла галочка.

Лида протянула руку к скатерти. Она поправила угол, разгладила складку и выровняла край по столу с точностью портного, которому доверили семейную реликвию.

— Маркуша, салфетки в верхнем ящике, справа, — сказала она. — Ты же написал, что они там.

Марк посмотрел на неё.

— Вы помните?

— Ты указал это в анкете, — спокойно ответила Лида. — Чтобы я не стала открывать все ящики подряд. Я решила, что это разумно.

Она выдвинула ящик, достала салфетки и положила их возле тарелок. Ни торжественности, ни загадочной интонации, будто она всю жизнь знала, где в его кухне лежит каждая мелочь. Просто прочитала инструкции и постаралась не вторгаться.

И всё же в Марке шевельнулось знакомое беспокойство. Лида знала, где салфетки. Павел принёс пирог. Они произносили слова, которые он сам заранее предусмотрел. От этого вечер начинал походить на репетицию семейного праздника, где каждый выучил свою реплику, а главный герой забыл, что должен чувствовать.

— «Маркуша» тоже было в анкете? — спросил он.

Лида задержала руку над скатертью.

— Нет. Это было моё предложение. В заявке ты написал, что можно обращаться по-домашнему, но не указал как именно. Если тебе не подходит, я буду говорить «Марк».

Она не стала оправдываться или настаивать, что так принято. Просто оставила ему выбор.

Марк взглянул на блокнот. Там, среди заметок «не обсуждать мать», «не спрашивать о личной жизни» и «поддерживать беседу», его рукой было написано: «Обращаться тепло». Он сам заказал тепло, но, конечно, не мог определить, в какой именно форме оно будет выглядеть.

— Маркуша нормально, — сказал он. — Просто неожиданно.

— Неожиданность не всегда означает ошибку, — сказала Лида и села.

Павел наконец освободил стул от пакета. Пирог перекочевал на край стола. Он был круглым, румяным, с золотистыми полосками теста.

— С яблоками? — спросил Марк.

— Конечно.

— У нас тоже с яблоками.

Павел посмотрел на тарелку. Потом на свой пирог.

— Значит, мы правильно поняли друг друга.

Марк не нашёлся, что ответить. Он отметил бы эту реплику в блокноте, если бы не держал ручку в руке.

В дверь позвонили.

Марк вздрогнул так, будто звонок прозвучал не в квартире, а прямо в его тщательно составленном плане вечера. Он достал телефон. На экране было сообщение от координатора: «Соня у двери. Подтверждаете?» За ним следовало короткое напоминание о том, что к встрече присоединится двоюродная сестра — младшая актриса, которая должна была прийти немного позже.

Марк нажал «Да» и посмотрел на остальных.

— Я забыл, что она будет.

— Это нормально, — сказала Лида. — Встреча твоя. Не мы должны помнить за тебя всё, что ты заказал.

Слова были простые, почти рабочие. Но в них не было ни упрёка, ни насмешки.

Соня вошла в комнату в тёмно-синем свитере и с красными щеками после улицы. На вид ей было лет двадцать. Она сняла куртку, но не стала сразу обнимать Лиду или касаться Марка.

— Привет. Я Соня, двоюродная сестра, если сегодня всё ещё этот вариант, — сказала она. — Обниматься не обязательно, верно?

Марк хотел ответить заготовленным «Конечно, как тебе удобно», но услышал в этой фразе сухой отзвук собственной инструкции.

— Верно. Спасибо, что спросила.

Соня улыбнулась и села на свободное место. Его кресло, между прочим, располагалось рядом с фотографией матери, стоявшей на полке. Соня заметила снимок, но не посмотрела на Марка с вопросом, который пришлось бы либо принять, либо оттолкнуть.

Она сняла со спинки стула кардиган, который туда повесил Марк, и аккуратно положила его рядом.

— Маркуша, ты же помнишь, как мы в школе ходили к Галине Андреевне, — начала она. — Как её фамилия была? Кузнецова?

Марк поднял голову.

Соня замерла.

— Нет, простите. В карточке было другое имя, — сказала она. — Учительница была выдуманная, и я сейчас не вспомнила фамилию. Кажется, назвала не ту.

Она произнесла это без паники, но с той аккуратностью, с какой человек ставит на стол треснувший стакан: не прячет, не делает вид, что всё цело, а предупреждает, чтобы никто не порезался.

— Учителей в моей школе было много, — сказал Марк. — Может быть, и Кузнецова где-нибудь найдётся.

— Спасибо, — сказала Соня. — Но я не хочу сочинять, что у нас с тобой общая память, если мы её не согласовали.

Марк посмотрел на неё, потом на блокнот. Он заранее подготовил несколько фраз на случай неловкости, но сейчас ни одна не подходила. Он чувствовал, как внутри поднимается желание быстро исправить сцену: подсказать ей фамилию, попросить повторить начало, найти в карточке точную формулировку. Сделать так, чтобы всё снова шло по плану.

Он положил ручку.

— Можно я кое-что скажу до того, как мы продолжим?

— Конечно, — ответила Лида.

— Я понял, что всё время проверяю, насколько правильно вы играете. И, кажется, это не совсем про вас.

— А про что? — спросил Павел.

Вопрос мог быть очередной репликой из списка. Но Павел не подвинулся ближе, не стал подсказывать ответ и не торопил. Просто ждал.

— Про то, что мне страшно неловко, — сказал Марк. — Я пытаюсь заранее предусмотреть каждую неловкость. Если знать, кто что скажет, можно не оказаться застигнутым врасплох. Только тогда весь вечер выглядит так, будто я проверяю актёров на роль, которую сам не умею играть.

— Это понятная попытка, — сказала Лида. — И неплохая защита. Но она не обязана работать бесконечно.

Марк кивнул. Ему хотелось уточнить, что она не должна была анализировать его, однако фраза не пришла. Вместо неё он открыл блокнот на странице с правилами.

— Я записал несколько вещей. Наверное, лучше проговорить. Есть темы, которые не надо затрагивать без моего согласия. Первая — мама. И всё, что связано с её смертью. Вторая — отец и то, почему мы перестали общаться. Третья — мои отношения, дети и почему их нет.

Он остановился. Сказанное прозвучало деловито, как список противопоказаний, и всё же плечи у него немного опустились.

— Не потому, что это ужасные тайны, — добавил он. — Просто если разговор туда попадёт, я начну отвечать так, будто сдаю экзамен.

— Поняла, — сказала Соня. — Не спрашиваю, пока ты сам не откроешь эту тему.

— Я тоже, — сказал Павел. — Даже если ты сам начал, можно передумать.

Марк не ожидал, что последнее окажется важным. Он представил разговор, в котором однажды произнесёт лишнее, а потом обязан будет продолжать, потому что сам открыл дверь. У него внезапно появилась возможность вообразить другую дверь: ту, которую можно закрыть без объяснений.

— И ещё, — сказал он. — Давайте выберем слово. Если кто-то его произносит, мы выходим из роли и делаем паузу. Без вопросов «почему» и «что случилось».

— Какое слово? — спросил Павел.

Марк подумал. «Стоп» казалось слишком похожим на команду. «Перерыв» — на просьбу, требующую обоснования. Он посмотрел на фотографию маяка на своей кухонной стене, небольшой чёрно-белый снимок, который когда-то купил в поездке.

— Маяк.

Соня кивнула.

— Хорошее слово. Видно издалека.

— Маяк значит, что роль можно остановить, — сказала Лида. — Для любого из нас. Если я устану изображать тётю или почувствую, что меня просят сыграть то, чего мы не обсуждали, я тоже могу его сказать.

— И можно просто выйти, — добавил Павел. — Вода, воздух, звонок координатору. Не обязательно немедленно возвращаться и делать вид, что ничего не было.

Марк посмотрел на него с удивлением. В его представлении профессиональные актёры должны были до последней минуты безупречно удерживать образ. Он не думал, что роль может быть безопасной для них тоже.

— Вы не обязаны притворяться, что знаете меня с детства, — сказал он.

— Не обязаны, — подтвердила Лида. — Мы можем сыграть семейный жест, если тебе хочется. Подать пирог, спросить, будешь ли чай. Но я не стану рассказывать, как держала тебя на руках, когда этого не было.

— Я бы, наверное, и не поверил, — сказал Марк.

— Вот поэтому и не стану, — ответила она.

Они договорились о темах, с которых можно было начать: еда, город, работа — без подробных расспросов и без обязанности рассказывать больше, чем хочется. Соня предложила ещё фильмы, но призналась, что сама часто забывает названия, зато отлично помнит, где в кинотеатре самая неудобная ступенька. Павел одобрил эту тему как достойную семейной беседы.

Марк снова взглянул на страницу. Его список не исчез и не превратился в пустую бумагу. Просто теперь рядом с ним появились чужие голоса, которые не требовали выполнять всё по пунктам.

Павел подвинул к нему тарелку.

— Ну что, как работа?

Марк почувствовал, как внутри автоматически поднимается заранее приготовленный ответ: «Нормально, много дел». Он уже почти произнёс его. Потом остановился.

— Я редактирую инструкции, — сказал он. — Объясняю людям, какую кнопку нажать, когда загорится красная лампочка. А перед этой встречей составил инструкцию, как вам разговаривать со мной. Видимо, я пытаюсь редактировать даже то, что ещё не произошло.

Павел не стал задавать следующий вопрос из списка.

— Это должно утомлять, — сказал он.

— Иногда. Но сейчас стало немного смешно.

Слово «немного» Марк добавил на всякий случай, хотя улыбка уже появилась сама.

Лида разрезала пирог, который принёс Павел. Тесто хрустнуло, изнутри пахнуло тёплой корицей. Она положила куски на тарелки и не спросила, хочет ли он вспомнить, как в детстве ел такие же пироги. Это было бы легко сыграть. В семейных сценах подобные мосты лежали на виду: знакомый запах, привычная еда, фраза про детство. Но Лида оставила мост на месте и не заставила Марка по нему идти.

Он заметил фотографию матери на полке. Потом перевёл взгляд на стол. Перед ним лежал кусок пирога, рядом Павел с бумажной салфеткой, Соня, которая пыталась отломить корочку, не уронив яблочную начинку на скатерть, и Лида, расправлявшая салфетку так тщательно, будто готовилась принимать государственную комиссию.

Это был семейный ритуал, сыгранный людьми, которые условились притвориться родственниками. В этом не было ни обмана, ни волшебства. Были тарелки, чай, подходящие слова и небольшая, заранее предусмотренная форма. А живой контакт возникал в тех местах, где форма переставала совпадать с происходящим. Например, когда Соня не помнила фамилию учительницы и не стала притворяться. Или когда Марк сказал не то, что записал себе заранее.

Павел посмотрел на два пирога.

— Слушайте, а ведь это уже похоже на семейную традицию.