КОДЕКС ЧЕСТИ

- Поручик Воронцов. С донесением от генерала Беннигсена. К главнокомандующему.

Дежурный - молодой, усталый, с чернильным пятном на щеке - посмотрел на его бумаги. Потом на него. Потом снова на бумаги.

- Ждите, - сказал он. - Главнокомандующий занят.

Воронцов ждал три часа. Наконец его вызвали.

Главнокомандующий - Барклай-де-Толли - сидел за столом, заваленным картами. Лицо у него было каменное, глаза - усталые. Он посмотрел на Воронцова, взял бумаги. Читал долго.

- Это правда? - спросил он наконец.

- Так точно, ваше высокопревосходительство.

- И вы думаете, что успеете?

- Надеюсь.

Барклай помолчал. Потом сказал:

- Я не могу дать вам людей. У меня их нет. Но я дам вам пропуск. И рекомендательное письмо к московскому генерал-губернатору - графу Ростопчину. Он вам поможет.

Воронцов взял бумаги. Поклонился.

- Ваше высокопревосходительство... Разрешите вопрос?

- Разрешаю.

- Что будет дальше? С Москвой?

Барклай посмотрел на него. Долго. Потом сказал:

- Я не знаю. Но я знаю одно: если мы не остановим их под Смоленском - они пойдут дальше. И тогда... - Он не договорил. - Идите, поручик. У вас мало времени.

Воронцов вышел. На улице было шумно, пыльно, тревожно.

Он нашёл своих у городской стены. Настя перевязывала какого-то солдата - молодого, с разорванным плечом. Гаврила помогал ей. Петя писал - быстро, нервно. Степан стоял на страже.

- Ну что? - спросила Настя, подходя.

- Идём дальше, - сказал Воронцов. - До Москвы - неделя. Может, меньше. Надо торопиться.

Она кивнула.

- Тогда не будем терять времени.

Они двинулись дальше - на восток. Навстречу неизвестности.

Глава 4. Смоленск в огне

5 августа 1812 года. Смоленск. Четыре часа пополудни.

Они не успели уйти.

Утром следующего дня, когда Воронцов уже нашёл подводу до Дорогобужа и договорился с возчиком - кривым мужиком с перевязанной рукой, который запросил втридорога и всё равно согласился, потому что деньги были нужны позарез, - над городом повис тяжёлый, утробный гул. Сначала он подумал - гром. Но небо было ясное, безоблачное, выцветшее от жары до белизны. А гул не прекращался. Он нарастал, катился с запада, тяжёлый, как обвал.

- Пушки, - сказал Степан, поднимаясь с земли. Он точил нож, сидя на корточках у стены, - и теперь замер, прислушиваясь, с ножом в руке. - Ваше благородие, это пушки. Не гром. Пушки.

Воронцов выбежал на улицу. Люди бежали в разные стороны. Женщина с ребёнком на руках упала на колени и начала молиться - быстро, судорожно, крестясь и кланяясь в землю. Старик в армяке тащил телегу с узлами, но колесо сломалось, и он стоял над ней, беспомощно озираясь. Мальчишка лет десяти бежал по улице и кричал что-то бессвязное - не то «французы», не то «пожар», не то просто кричал, потому что кричать было легче, чем молчать.

С запада поднимались клубы пыли - густые, жёлтые, тяжёлые. И в этой пыли - блеск стали, движение, тёмные массы. Французы шли не таясь. Они шли как хозяева.

- Французы, - сказал Воронцов, и голос у него сел. - Они уже здесь.

Он вернулся в дом, где они остановились - в маленькую избу на окраине, с земляным полом и прокопчённой печью. Настя уже собирала сумку - быстро, привычно, как будто делала это всю жизнь. Петя стоял бледный, с трясущимися руками. Гаврила молча точил топор. Степан проверял нож.

- Слушайте меня, - сказал Воронцов. - Город будут защищать. Но французы идут с ходу, их много. Нам не удержать. Мы не можем здесь оставаться. Нам нужно уходить. Сейчас.

- А люди? - спросила Настя. - Что будет с ними?

Воронцов посмотрел на неё. Он знал, что она скажет. И ненавидел себя за то, что не может приказать ей иначе.

- Настя...

- Я не могу уйти, - сказала она твёрдо. - Там раненые. Там дети. Я сестра милосердия. Если я уйду - кто им поможет?

- Ты погибнешь.

- Может быть. - Она смотрела прямо. - Но если я уйду - я не смогу себе этого простить. Вы понимаете?

Он понимал. Как никто.

- Хорошо, - сказал он. - Но ты не одна. Гаврила, останешься с ней.

- Ваше благородие...

- Это приказ, Гаврила. Настя - под твою защиту. Понял?

- Понял, - глухо сказал Гаврила.

- Петя, Степан - со мной. Мы идём к стенам. Поможем, чем сможем. Потом - уходим. Все вместе. - Он посмотрел на Настю. - Через два часа встречаемся у восточных ворот. Если не придём - уходите без нас.

- Я не уйду без вас, - сказала она.

- Уйдёте. Это приказ.

Она ничего не ответила. Только сжала его руку - крепко, до боли. Потом отвернулась и побежала к лазарету. Гаврила двинулся за ней - огромный, молчаливый, как тень.

Смоленск горел.

Воронцов и его люди добрались до стены, когда французы уже пошли на приступ. Корпус Нея - тяжёлая пехота, колоннами, с барабанами. Барабаны били ровно, гулко, не переставая, и от этого звука хотелось заткнуть уши и закричать. Русские стреляли со стен, но их было мало. Слишком мало.

Воронцов нашёл капитана - молодого, с перевязанной головой. Бинт был грязный, пропитался кровью и засох. Капитан стоял у бойницы, смотрел вниз, на французов, и лицо у него было такое, будто он уже всё понял. Всё, что нужно было понять.

- Где генерал? - спросил Воронцов.

- Убит, - сказал капитан. - Полчаса назад. Ядром. Даже не собрали.

- Кто командует?

- Никто. Мы держимся, как можем.

Воронцов оглянулся. Вокруг были солдаты - молодые, испуганные, но не бегущие. Один мальчишка, лет семнадцати, с разбитым лицом - кровь запеклась на губе, на подбородке, - держал в руках кирпич и смотрел на запад так, словно этот кирпич мог остановить армию.

- Степан! - крикнул Воронцов. - Бери десяток, за мной. Петя - найди патроны. Сколько есть. Тащи сюда.

Он бросился к стене. Пули свистели вокруг. Где-то рядом упал солдат - молодой, лет восемнадцати, с дыркой во лбу. Воронцов даже не успел разглядеть его лицо. Просто перешагнул и побежал дальше.

Он нашёл брешь в стене - французы уже лезли через неё. Степан с десятком солдат ударил сбоку. Воронцов - прямо. Штыки, крики, кровь. Он не помнил, как дрался. Помнил только, что рядом был Степан, что кто-то падал, что кто-то кричал. И что французы отступили. На время. Ненадолго.

К вечеру город был в огне. Воронцов нашёл Петю - тот сидел у стены, весь в саже, с пустыми глазами. В руках у него был разряженный пистолет. На руках - кровь. Не своя.

- Живой?

- Живой, - прошептал Петя. - Я... я убил человека. Впервые. - Он посмотрел на свои руки. - Он был молодой. Такой же, как я. Он упал, а я... я даже не почувствовал ничего. Просто выстрелил. И он упал.

- Сколько тебе лет?

- Девятнадцать.

- В девятнадцать все убивают впервые, - сказал Воронцов. - Это не делает тебя убийцей. Это делает тебя солдатом.

Петя посмотрел на него. В глазах - слёзы. Но и что-то ещё. Что-то твёрдое.

- Я не подведу, - сказал он. - Я не подведу.

- Знаю, - сказал Воронцов.

Они нашли Гаврилу и Настю у восточных ворот. Настя была вся в крови - чужой, засохшей. Руки у неё дрожали, но не от страха - от усталости. Гаврила нёс на плече раненого - молодого офицера без сознания.

- Живы?

- Живы, - сказала Настя. - Но не все. - Она посмотрела на него. - Дмитрий... поручик Савельев... Он был с нами. Он...

Воронцов замер. Внутри что-то оборвалось.

- Где он?

- Там. - Она показала рукой. - У лазарета. Он... он прикрыл нас. Когда начался обстрел. Он...

Воронцов побежал.

Он нашёл Дмитрия у стены лазарета. Тот лежал на спине, глядя в небо. Грудь у него была разорвана осколком. Кровь уже не шла - просто тёмное пятно на мундире. Он был мёртв. Но глаза открыты.

Воронцов опустился на колени. Дмитрий был его другом. Не просто другом - братом. Они вместе учились в кадетском корпусе, вместе тянули лямку, вместе мечтали о славе. Дмитрий был весёлым, добрым, любил женщин и вино, любил пошутить, любил петь. И всегда говорил: «Лёша, мы с тобой ещё повоюем. Мы ещё покажем этим французам». Он говорил это вчера. За завтраком. С набитым ртом.

- Митя, - сказал Воронцов. - Митя...

Он взял его за руку. Рука была уже холодной. На ладони - медальон. Маленький, серебряный, с портретом женщины. Мать Дмитрия. Он всегда носил его с собой, всегда говорил, что это его талисман.

Воронцов взял медальон. Сжал в кулаке. Металл был холодным, края впились в ладонь.

- Я отдам, - сказал он. - Клянусь. Я найду её. И отдам.

Он закрыл Дмитрию глаза. Потом встал. Внутри было пусто. Не боль - пустота. Он знал, что потом будет боль. Обязательно будет. Но сейчас - пустота. И это было хуже боли.

Они вышли из Смоленска через восточные ворота, когда город уже пылал. За их спинами рушились дома, кричали люди, гремели пушки. Впереди была дорога - на восток, в Москву. Воронцов шёл молча. Настя шла рядом - не касаясь, но близко. Гаврила нёс раненого. Петя тащил сумку с патронами. Степан замыкал - шёл спиной вперёд, смотрел на запад, на огонь.

- Он был хороший, - сказала Настя тихо. - Дмитрий.

- Лучший, - сказал Воронцов.

- Вы его любили.

- Как брата.

Она помолчала. Потом сказала:

- У меня тоже был брат. Он умер в прошлом году. Тиф. Ему было двадцать. Он тоже хотел быть военным. Но не успел.

Воронцов посмотрел на неё. Впервые за весь день он почувствовал что-то, кроме пустоты.

- Мы все теряем, - сказал он. - Но мы идём дальше. Потому что если остановимся - потеряем всё.

Она кивнула.

Они шли всю ночь. Смоленск горел за спиной - зарево было видно вёрст на двадцать. Воронцов шёл вперёд.

Глава 5. Письмо, которого не ждали

8 августа 1812 года. Лагерь у Дорогобужа. Вечер.

Три дня они шли на восток, обходя дороги, ночуя в лесах. Смоленск остался позади - горящий, рушащийся, но не сдавшийся. Говорили, что Наполеон въехал в город верхом, но даже не улыбнулся. Говорили, что он сказал своим маршалам: «Мы взяли не город, а могилу». Воронцов не знал, правда ли это. Но хотел верить.

Лагерь у Дорогобужа был переполнен. Здесь собрались остатки разбитых полков, беженцы, раненые. Палатки стояли вплотную друг к другу, дым от костров стлался низко, не поднимаясь, - воздух был тяжёлый, сырой. Пахло гарью, лошадьми и мокрой землёй - ночью прошёл дождь, и земля не успела просохнуть. Сапоги вязли в грязи, и каждый шаг отдавался чавканьем.

Воронцов нашёл место у костра - на краю лагеря, под старой берёзой. Кора у берёзы была ободрана - кто-то сдирал её на растопку. Впервые за три дня он мог просто посидеть. Не идти. Не нести. Не думать о том, что сзади - французы, а впереди - неизвестность. Просто сидеть и смотреть на огонь.

Настя ушла к раненым - снова. Гаврила пошёл искать еду - в лагере говорили, что где-то раздают сухари, но очереди были такие, что не дождёшься. Петя заснул там же, где сел, - прислонился к берёзе, уронил голову на грудь и засопел. Степан ушёл в разведку - вернулся через час, сказал: «Тихо. Французы далеко. Пока».

Воронцов остался один. Он достал из-за пазухи медальон Дмитрия, открыл его. На портрете - женщина лет пятидесяти, с добрыми глазами и мягкой улыбкой. Мать Дмитрия. Она живёт в Москве, на Пресне, в маленьком доме с садом. Ждёт сына. Каждый день ходит в церковь и молится. «Она у меня святая, Лёша. Я такой никогда не буду». Воронцов тогда смеялся: «Ты и не пытайся. Ты просто будь». А Дмитрий отвечал: «Я и стараюсь. Для неё».

Теперь она будет ждать напрасно.

- Поручик Воронцов?

Он поднял голову. Перед ним стоял солдат - молодой, веснушчатый, с сумкой через плечо. Курьер. На сумке был номер полка, написанный выцветшей краской.

- Я.

- Вам письмо. - Солдат протянул сложенный лист, перевязанный верёвочкой. - Из имения. Пришло ещё в Вильно, но вас уже не было. Передавали по цепочке. Еле нашли.

Воронцов взял письмо. Руки не слушались. Он узнал почерк - крупный, с наклоном, с завитушками. Мать. Она всегда писала так - старательно, выводя каждую букву, словно боялась, что её не поймут.

Он открыл. Бумага была тонкой, серой, с пятнами. Буквы расплывались. Но он читал.

«Алешенька, сынок.

Пишу тебе, потому что не знаю, дойдут ли до тебя эти строки. Отец болен. Очень болен. Лекарь говорит: чахотка. Он кашляет кровью, почти не встаёт. Каждый день спрашивает про тебя. Я говорю: жив, служит, защищает нас. Он кивает и улыбается. Но я вижу - он ждёт. Он хочет увидеть тебя. Хоть раз. Перед тем как...

Имение наше разорено. Крестьяне ушли кто куда. Земля не родит. Денег нет. Я продала серебро, продала лошадей. Осталась одна корова и куры. Но это ничего, сынок. Это ничего. Главное - ты жив.

Я знаю, что ты служишь. Я знаю, что ты не можешь приехать. Я знаю, что ты нужен там, где ты есть. Но, Алешенька, если ты можешь - приезжай. Хоть на день. Хоть на час. Отец ждёт.

Прости меня за это письмо. Я не должна была писать. Я знаю, что ты воин. Что у тебя долг. Что ты не можешь бросить всё. Но я мать. А матери всегда эгоистки, когда дело касается детей.

Храни тебя Бог. Целую тебя. Твоя мама».

Воронцов дочитал до конца. Потом перечитал снова. Потом сложил письмо и убрал за пазуху, к медальону Дмитрия. Две вещи. Два напоминания. Два долга.

Он сидел и смотрел на огонь. Внутри было так, будто его разорвали на две части. Одна часть - там, в имении, где умирает отец. Где мать продаёт серебро и лошадей, чтобы выжить. Другая - здесь, где Москва ждёт своей смерти. Где тетрадь с шифром лежит у него за пазухой. Где Настя перевязывает раненых. Где Петя спит, уронив голову на грудь. Где все они пошли за ним, потому что поверили.

Он не мог быть в двух местах. Он должен был выбрать.

Он думал о Дмитрии. О том, как тот умирал - один, на камнях, под чужим небом. О том, как его мать будет ждать его - и не дождётся. О том, что если он, Воронцов, поедет домой - кто-то другой умрёт. Или не умрёт. Он не знал.

Он думал о Насте. О том, как она сказала: «Служба - это не только приказ. Это выбор». О том, что она выбрала - остаться с ранеными, зная, что может погибнуть. О том, что она не колебалась. Ни секунды.

Он думал о Пете. О мальчишке, который боится, но идёт. О Гавриле, который молчит, но прикрывает. О Степане, который не верит ни во что, но идёт за ним. О всех, кто пошёл за ним, потому что поверил. Потому что он, Воронцов, сказал: «Надо». И они пошли. Не потому, что он был умнее или сильнее. А потому, что он был первым. А первый - это всегда ответственность.

Он думал о Москве. О тысячах людей, которые не знают, что их ждёт. О детях, которые пьют воду из колодцев. О женщинах, которые молятся в церквях. О стариках, которые не могут уйти. О матерях Дмитрия, которые ждут сыновей. О матерях, которые не дождутся.

Он думал о себе. О том, кем он будет, если поедет домой. И кем - если останется.

Он встал. Подошёл к костру. Бросил письмо в огонь. Смотрел, как бумага чернеет, скручивается, исчезает. Как буквы - крупные, с завитушками - вспыхивают и гаснут. Как его имя, написанное рукой матери, превращается в пепел.

Он не поедет домой. Он знал это ещё до того, как бросил письмо в огонь. Но теперь - знал окончательно. И от этого знания было не легче. Только тише.

Настя пришла через час. Села рядом, усталая, с красными глазами. От неё пахло карболкой и чужой кровью.

- Что-то случилось? - спросила она.

- Нет, - сказал он. - Ничего.

Она посмотрела на него. Долго. Потом сказала:

- Вы врёте.

- Вру, - согласился он.

Она не стала расспрашивать. Просто взяла его за руку. И держала. Молча. Её ладонь была тёплой, чуть шершавой - от бинтов, от воды, от работы. Он не отнял руку.

- Я не поеду домой, - сказал он наконец. - Отец умирает. Но я не поеду.

- Почему?

- Потому что если я поеду - я предам. Всех. Тех, кто ждёт меня в Москве. Тех, кто пошёл за мной. Тебя.

Она сжала его руку крепче.

- Вы не предадите, - сказала она. - Вы просто человек. И вы выбираете. Как все мы.

- А если я выберу неправильно?

- Тогда вы будете жить с этим. Как все мы.

Он посмотрел на неё. В свете костра её лицо казалось совсем юным. И в то же время - старым. Как у всех, кто видел слишком много.

- Настя, - сказал он. - Спасибо.

- За что?

- За то, что вы есть.

Она улыбнулась.

- Спите, поручик. Завтра будет новый день. И новые выборы.

Он прислонился к дереву. Закрыл глаза. И впервые за много дней - заснул. Без снов.

Утром он собрал своих.

- Идём в Москву, - сказал он. - Быстро. Без остановок. Мы должны успеть до французов.

- А если не успеем? - спросил Петя.

- Тогда мы сделаем всё, чтобы они не успели сделать то, что задумали. - Воронцов посмотрел на каждого. - Я не обещаю, что мы выживем. Я не обещаю, что нас поблагодарят. Я обещаю только одно: мы сделаем то, что должны. Потому что если не мы - то никто.

Гаврила кивнул.

- С вами, ваше благородие.

Петя кивнул.

- С вами.

Степан кивнул.

- Пошли.

Настя ничего не сказала. Просто встала рядом.

Глава 6. Расшифровка

10 августа 1812 года. Дорога между Вязьмой и Гжатском. Ночь.

Они шли уже два дня, почти без отдыха. Воронцов гнал их вперёд. Он знал: каждая остановка - это потерянный час. А часов оставалось всё меньше. Тетрадь говорила: связной будет в Москве к концу августа. Август уже перевалил на вторую половину.

Дорога шла через выжженные поля. Кое-где торчали обгорелые столбы - то ли от изб, то ли от межевых знаков. Ветер гнал по земле пепел и сухую траву. Солнце палило нещадно, и от зноя воздух над дорогой дрожал, как студень. Комары вились тучами - их было столько, что приходилось отмахиваться обеими руками. Петя стёр ноги в кровь, но не жаловался - только губы кусал да иногда тихо шипел сквозь зубы, когда думал, что никто не слышит. Гаврила нёс его сумку - молча, без просьбы. Степан шёл впереди - как волк, нюхал воздух, слушал. Настя шла рядом с Воронцовым, иногда брала его под руку - когда уставала. Он не отстранялся.

К вечеру они свернули в лес. Нашли овраг - глубокий, с крутыми склонами, защищённый от ветра. Развели маленький костёр. Гаврила выставил караул - сам сел у входа в овраг, с топором на коленях. Петя рухнул на землю и заснул мгновенно. Степан ушёл проверять окрестности. Настя достала хлеб и начала резать его на куски - медленно, аккуратно, чтобы не крошить.

Воронцов сел у огня, достал тетрадь и перо. Осталась последняя часть - та, которую он откладывал. Он расшифровывал страницу за страницей, и с каждым часом картина становилась всё яснее. Слишком ясной. И слишком страшной.

«...Итак, план в деталях. Инженерная команда - двенадцать человек - войдёт в подземелья через тайный ход у Москворецкого моста. Заряды заложены в трёх точках: под Успенским собором, под Грановитой палатой и под Тайницкой башней. Взрыв должен произойти одновременно, по сигналу. Сигнал - три пушечных выстрела с Поклонной горы. Время - полночь. Когда французская армия начнёт отход из Москвы...»

Воронцов перевёл дыхание. Потом продолжил.

«...Вода. Семь колодцев. Каждый будет отравлен отдельной командой. Агенты - из числа местных жителей, завербованных связным. Они не знают, что отравляют воду - им сказано, что это дезинфекция от французской заразы. Мышьяк в порошке. Дозировка: один фунт на колодец. Смерть наступает в течение суток. Симптомы - как при холере. Никто не поймёт, что это отравление...»

Он отложил перо. Руки дрожали. Он сжал кулаки, чтобы остановить дрожь. Не помогло.

- Что там? - спросила Настя, подходя с хлебом. Она села рядом, протянула ему кусок. Хлеб был чёрствый, но пах тмином.

Он рассказал ей. Про подземелья, про заряды, про колодцы, про агентов. Она слушала молча. Лицо у неё было спокойное, но глаза - нет. Глаза были тёмные, как вода в омуте.

- Значит, они хотят убить не только солдат, - сказала она. - Они хотят убить всех.

- Да.

- И мы должны это остановить.

- Да.

Она помолчала. Потом спросила:

- А предатель? Ты нашёл его имя?

Воронцов покачал головой.

- Нет. Последняя страница зашифрована отдельно. Ключ - «Наполеон». Но я пока не могу его взломать. Там что-то другое. Не цифры. Что-то... личное.

- Личное?

- Там написано: «Его имя - в конце. Но чтобы понять - нужно вспомнить». И всё. Дальше - шифр. Я не могу его разгадать.

Настя села рядом, поближе к огню.

- Можно посмотреть?

Он протянул ей тетрадь. Она взяла, открыла на последней странице. Долго смотрела на ряды цифр и букв. Потом сказала:

- «Вспомнить». Что можно вспомнить? Прошлое? Кого-то? Что-то?

- Не знаю.

Она вернула тетрадь.

- Мы найдём его. В Москве. Найдём.

- Как?

- У нас есть ты. У нас есть тетрадь. И у нас есть время. Немного, но есть.

Воронцов посмотрел на неё. Она была спокойна. Как всегда. Это успокаивало. И удивляло.

- Настя, - сказал он. - Я хочу тебе кое-что сказать. На случай, если...

- Не надо, - перебила она. - Не надо «на случай». Мы дойдём. Мы всё сделаем. И потом... потом ты мне скажешь то, что хочешь сказать. Не сейчас.

Он замолчал. Потом кивнул.

- Хорошо.

Она улыбнулась.

- Ешь. Завтра будет трудный день.

Он взял хлеб. Откусил. Хлеб был чёрствый, но вкусный - с тмином, домашний. Настя пекла его сама, в Вильно, перед уходом.

Утром они продолжили путь. Дорога шла через поля, выжженные солнцем. Кое-где виднелись брошенные деревни. В одной избе Воронцов увидел на столе горшок с кашей - уже засохшей. И куклу на лавке - тряпичную, с нарисованными глазами. Он отвернулся.

К полудню они увидели первых французов. Не разъезд - обоз. Телеги, лошади, солдаты. Они шли на восток, к Москве. Воронцов и его группа залегли в кустах, пропуская их. Обоз шёл долго - телег двадцать, не меньше. Солдаты шли лениво, расстегнув мундиры, некоторые пели. Они не боялись.

- Много, - прошептал Петя.

- Это только обоз, - сказал Степан. - Основная армия впереди.

Они пропустили обоз. Потом ещё один. Потом ещё.

К вечеру они дошли до Гжатска. Город был сожжён. На месте домов - пепелища. На улицах - трупы. Люди, лошади, собаки. Воронцов остановился. Настя отвернулась. Петя побледнел. Гаврила перекрестился. Степан сплюнул.

- Кто это сделал? - спросил Петя.

- Французы, - сказал Степан. - Или наши. Когда отступали. Всё равно.

Воронцов ничего не сказал. Он просто пошёл дальше. Через город. Через смерть. Он шёл и считал шаги - чтобы не думать. Раз, два, три, четыре. Это помогало. Немного. Но помогало.

Ночью они остановились в лесу. Воронцов снова достал тетрадь. Он расшифровывал последнюю страницу - ту, что с ключом «Наполеон». Он сидел над ней уже третий час.

«Вспомнить», - сказал он себе. - Что можно вспомнить?

Он думал о Наполеоне. О его жизни. О его пути. О его победах. О его ошибках.

Он вспомнил: Наполеон родился на Корсике. В 1769 году. Его отец был адвокатом. Он учился в военной школе. Он был маленьким, нелюдимым, но упрямым. Его дразнили. Он не обижался. Он просто ждал.

Он вспомнил: Наполеон любил историю. Особенно - историю Рима. Он читал про Цезаря, про Александра Македонского. Он мечтал быть как они.

Он вспомнил: Наполеон женился на Жозефине. Потом развёлся. Потом женился на Марии-Луизе. У него был сын. Он любил сына.

Он вспомнил: Наполеон говорил: «Я - не человек. Я - события». Он не боялся смерти. Он боялся забвения.

«Вспомнить», - снова подумал Воронцов. - Что можно вспомнить?

И вдруг его осенило. Наполеон - это не просто имя. Это - символ. Символ власти. Символ силы. Символ того, что можно всё. Или - символ того, что всё заканчивается. Он вспомнил что-то. И это что-то - имя.

Он начал писать. Цифры, буквы, слова. Он не знал, что делает. Просто писал. Рука двигалась сама. Он вспоминал даты. Взятие Бастилии - 1789. Коронация Наполеона - 1804. Битва под Аустерлицем - 1805. Тильзитский мир - 1807. Он записывал годы. Потом брал первые буквы событий. Потом складывал. Потом читал.

И через час - понял.

- Настя, - сказал он. - Настя, иди сюда.

Она подошла. Села рядом.

- Что?

- Я понял. - Он показал ей лист. - Смотри. Шифр - это не просто цифры. Это - даты. Годы. Взятие Бастилии. Коронация Наполеона. Каждая дата - это буква. Первая буква события.

Он показал ей расшифровку. Кривую, с помарками. Но читаемую.

- Вот. Читай.

Она прочитала. Медленно, шевеля губами. Потом подняла на него глаза.

- «Тучков», - сказала она. - Павел Тучков.

- Да. - Воронцов смотрел на лист. - Павел Тучков. Дворянин. Известный в Москве. Я его... я его видел. В Вильно. Он был там. Говорил, что по делам. Я не придал значения. - Он сжал кулак. - Дурак. Я должен был понять.

- Ты не мог знать, - сказала Настя. - Никто не мог.

- Мог. - Он покачал головой. - Я его видел. Он стоял у штаба. Смотрел на карту. Я подумал: любопытный. А он... он запоминал.