Мой Полковник. Я тебя (не) забуду

Я собрала эти обрывки в голове, как хирург собирает анамнез.

Неделю назад — жив.

Три дня назад — вышел на связь.

Два дня назад — был на ногах.

Недостаточно.

Но лучше, чем ничего.

Я нажимаю вызов.

Несколько секунд телефон молчит.

Потом механический голос сообщает:

— Абонент временно недоступен…

Отключаю.

Набираю снова.

Тот же ответ.

Третий раз не нажимаю.

Нет смысла.

Связи нет.

Это не диагноз.

Не заключение.

Не свидетельство смерти.

Это всего лишь отсутствие сигнала между двумя аппаратами.

Я знаю.

Я умная женщина.

Врач.

Привыкла отличать факт от предположения.

Но сердце не интересуется фактами.

Оно знает только, что Яр не ответил.

Снова.

Я сжимаю телефон так сильно, что края корпуса впиваются в ладонь.

— Где же ты? — спрашиваю тихо.

Ответа нет.

Телефон хочется бросить в стену.

Вместо этого я аккуратно кладу его на стол.

Экраном вверх.

Вдруг сообщение всё-таки пройдёт.

Опускаюсь на диван. Подушка пахнет чужим шампунем, медицинским спиртом и пылью. Здесь спали десятки людей, иногда по двадцать минут, иногда по пять.

Я ложусь, не снимая костюма.

Закрываю глаза.

Не плачу.

Плакать долго.

А у меня действительно только полчаса.

Но внутри словно кто-то медленно выкручивает тугой жгут. Боль не острая. Глухая, давящая, не отпускающая ни на секунду.

Я прижимаю согнутый палец к губам и глубоко вдыхаю.

Ещё раз.

Яр жив.

Пока нет доказательств обратного — жив.

Это не самообман.

Рабочая гипотеза.

Утром я свяжусь с его командованием.

Не буду больше ждать.

Потребую информацию.

Найду номер штаба, подниму начмеда, доберусь до кого угодно.

Утром.

Как только наступит утро.

Я не успеваю понять, заснула ли, как…

— Носилки! Быстро!

Голос прорезает ординаторскую.

Я открываю глаза.

Секунду не понимаю, где нахожусь. Потом привычный гул генератора складывается с новыми звуками.

Топот.

Стук колёс.

Короткие команды.

— Борт сел! Тяжёлые!

Я уже на ногах.

Телефон остаётся на столе.

Выбегаю в коридор, на ходу поправляя форму.

Отделение просыпается мгновенно, хотя никто здесь по-настоящему и не спал.

Каталки вытаскивают к приёмному входу. Медсестра пила. Она тут же бросает стакан на подоконник — он опрокидывается, вода стекает на пол. Никто не вытирает. Некогда.

Санитар прижимает дверь к стене, освобождая проход.

С улицы тянет холодным воздухом, авиационным топливом и кровью.

Я слышу вертолёт.

Винты ещё не остановились. Низкий тяжёлый грохот давит на стёкла и отдаётся в грудной клетке.

Максим уже у входа. В руках у него эвакуационная карточка первого раненого.

— Света, готовься на операцию. Предварительно повреждение магистрального сосуда.

— Какого?

— Пока неясно. Осколочное в левую подвздошную область, нестабильная гемодинамика.

— УЗИ?

— Нет УЗИ. Есть растущая забрюшинная гематома. На КТ не повезём.

Правильно.

С таким давлением КТ не нужно. Нужна операционная.

— Сосудистый набор готовить, — бросаю Оле. — Протезы шесть и восемь миллиметров. Шунты. Кровь заказывайте сразу.

— Уже.

Первого раненого вносят в сознании.

Он стонет, держится за живот, пытается согнуть ноги.

На лицо надета кислородная маска.

— Давление?

— Девяносто на пятьдесят. Пульс сто двадцать.

— В первую смотровую, — командует Максим. — Хирурга туда.

Следом ввозят второго.

Лицо и шея в крови, но глаза открыты.

— Осколочное мягких тканей, перелом предплечья, состояние стабильное!

— Во вторую смотровую. Обезболивание, рентген, обработка. Травматолог.

Третья каталка появляется в дверях.

— Тяжёлый! — кричит сопровождающий врач, перекрывая шум вертолёта. — Минно-взрывная. Осколочное живота. Геморрагический шок. Сознание угнетено!

Я ещё не вижу лица.

Только край окровавленного термоодеяла.