Протокол совместимости

1

Наш куратор, Марк Рубинов, из тех, кто вечно на бегу: одновременно числится «надзирателем» в трёх протоколах, подрабатывает диджеем в подпольном клубе «Хроношум» и по выходным ведёт стрим про «альтернативные модели семьи в авторитарных обществах» – за что регулярно получает предупреждения от надзорных служб. Официально он всё «держит под контролем», на деле – постоянно путает даты, забывает отправить уведомления и ориентируется по обрывкам стикеров, приклеенных к монитору. Устои государства тихо презирает, но не бунтует открыто.

– Зачем биться головой о стену, если можно просто прорубить в ней небольшую дверцу и совершать тихие вылазки? – любит повторять он, и я всё чаще задумываюсь над его словами.

В его отчётах половина фраз – сленг, сокращения и оговорки, зато в личных беседах он неожиданно точен: будто хаос вокруг нужен ему, чтобы в самом важном случайно не солгать.

Мой семейный браслет – я же теперь замужняя дама, как никак, – вибрирует в два ночи. Хватаю его с тумбочки, сердце подпрыгивает: в голове сразу мелькают худшие варианты. Чрезвычайная проверка, сбой в реестре, снова полиция у нас на пороге. Над циферблатом всплывает сообщение от Марка.

«Хей, тебе надо посетить гинеколога. Не напутай, это плановая встреча. Если проигноришь, могут возникнуть проблемы. Ок?»

Несколько секунд пялюсь на светящиеся неоновые буквы, потом смеюсь, коротко и устало.

– Придурок, – бормочу себе под нос, хотя услышать меня некому. Мы с мужьями спим в разных спальнях, потому что... Да, у нас фиктивный брак. – Два часа ночи. «Не напутай». Да я чуть инфаркт не схлопотала.

Возвращаю браслет на зарядную панель, смотрю в темноту чужой комнаты, которая за две с лишним недели так и не стала родной, и зарываюсь лицом обратно в подушку.

Гинеколог, так гинеколог, решаю я полусонно, складываю руки лодочкой, пихаю под щёку и готовлюсь вернуться в недосмотренный сон, когда одно-единственное словечко вспыхивает в мозгу.

Гинеколог.

Она же увидит, что с момента подписания протокола совместимости ничего не изменилось! Я была и остаюсь девственницей!

С постели меня сметает ураганом. Набрасываю на плечи кардиган, подаренный Лари, и вспугнутым лесным зверьком шмыгаю в его спальню.

Стучусь предварительно, но так, чтобы ничем не побеспокоить обитателя соседней комнаты. И лишь после минутного ожидания осторожно всовываю нос.

– Лари? Можно, я войду? Есть неотложный разговор.

Тишина.

Крадучись, переступаю порог и нахожу заправленную постель и полное отсутствие одного из близнецов. Ну, того самого, хорошего, я бы сказала.

Зато его копия подкрадывается сзади и в привычной манере отъявленного мерзавца шипит на ухо:

– Заблудилась, сладкая?

Кто бы мог подумать, что когда-нибудь я буду рада его слышать. Впрочем, виду не подаю.

– Я ищу твоего брата, – оборачиваюсь медленно, словно вокруг меня минное поле, и каждый шаг приходится вымерять с аптекарской точностью. – По... по личному вопросу...

– О, знаешь, – сияет гаденькой улыбочкой мой «основной партнёр», как записано в нашем протоколе, – можешь не распинаться. Мне плевать.

Но вопреки словам эта заноза в заднице не уходит. Стоит, заполнив разворотом плеч весь дверной проём, и прожигает дыру на моём лице. Потом спускается ниже и буравит кожу там.

Плотнее стягиваю под горлом воротник кардигана и решаюсь на поддержание беседы.

– Не подскажешь, когда он вернётся?

– В обмен на что? – адресует он вопрос моей груди и неприкрыто облизывается.

– Не обязательно отвечать вопросом на вопрос!

– Не обязательно круглосуточно быть сучкой и топотить ножкой всякий раз, когда тебе отказывают.

– Странно, что ты сам не следуешь этому правилу, – хмыкаю я и внутренне бешусь от невозможности прекратить этот разговор и запереться у себя в спальне на следующие пару лет.

– Так ты ещё хочешь знать, когда вернётся Лари, или я пошёл?

Рычу от досады, стискиваю руки в кулаки, но волю эмоциям не даю. Эдак мы ничего, кроме ссоры не добьёмся.

– Хочу. Когда он вернётся, Рик, скажи, пожалуйста? – превращаю голос в елей и наклеиваю на лицо улыбочку.

Срабатывает! Щипанный индюк перестаёт корчить из себя альфа-самца с невдолбенным первичным половым признаком и чуть подаётся вперёд.

– Дай на ушко шепну, – подманивает меня пальцем, а когда я, словно распоследняя идиотка, поддаюсь, издевательски хмыкает и жаром своего дыхания опаляет мне ушную раковину. – Не сегодня. Наш милаха Лари укатил на сборы. Полагаю, он теперь часто будет сруливать, потому что по нашему, – он чётко выводит последнее слово, как бы выделяя, что я здесь не пришей кобыле хвост, – нашемудому разгуливает вот такенный ненадорванный соблазн.

– Скотина, – я отстраняюсь, но выйти по-прежнему не могу, и это бесит.

– Я передам брату, сколь невысокого ты о нём мнения.

– Не он, а ты!

– Твой арсенал ругательств всё скучнее.

Сказала бы я ему, что думаю о нём на самом деле, только тогда придётся завтра на осмотре у гинеколога вскрывать все карты. И прости-прощай работа, планы на жизнь и всё, о чём я мечтала.

Ну уж нет!

– Хорошо, тогда начистоту. Завтра у меня встреча с гинекологом. Куратор назначил, а сообщил буквально только что! И...

Дальше слова не идут. Я опускаю глаза в пол и смотрю на мужицкие босые ступни, выглядывающие из широких штанин. Большие пальцы заметно короче тех, что находятся рядом.

– Тебе подсказать способ, как избавиться от целки?

Вопрос ударяет по самому больному.

Вот всегда он так. Чуть что, врубает ублюдка и жалит словами, как мечом. Отсекает всё человеческое отношение к себе и оставляет лишь те фибры души, которыми так удобно его ненавидеть.

– Нет, спасибо. Об этом я как-нибудь сама позабочусь, а ты продолжай поливать ядом...

Закончить мысль не успеваю. Рик приседает на корточки, перехватывает мои ноги под коленями и взваливает себе на плечо.

– Что?! Пусти! Поставь на землю, где росло!

Я верчусь ужом, брыкаюсь, молочу тупоголового брюнета по спине и ногам, пробую даже укусить, но он не реагирует. Ударом босой ступни распахивает дверь в свою спальню, швыряет меня на центр кровати, сдёргивает с торса футболку и валится прямо на меня.

– Рик, нет! Нет! НЕТ! Да послушай же!

Коленями отбиться не получается. Он живо разводит их в стороны и фиксирует своим носорожьим туловищем. Мои руки скрещивает в запястьях и пихает их мне под голову. Чувствую себя бабочкой, пришпиленной булавкой к бархатному листу. Секунда-другая, и я стану экспонатом в его коллекции.

– Послушать, что, Ави? – до боли стискивает мой подбородок и цедит каждое слово с такой злостью, что у меня подкатывают слёзы. – У тебя возникла одна маленькая проблемка. И сейчас мы её решим.

– Изнасилованием? – отчаянно воплю я, пробуя сбросить с себя тушу весом в добрый центнер.

– Это уже от тебя зависит, – выдыхает почти миролюбиво и кончиком языка ведёт по моей нижней губе. Захват на подбородке не ослабляет, чтобы я не могла укусить, да и целовать опасается по той же причине. – Будешь брыкаться, сделаю больно. Хотя я и так сделаю, но это, уж прости, природой задумано.

– Я не хочу... так!

– Ты никак не хочешь. По твоим же словам. А давай на деле проверим?

И эта первостатейная сволочь давит плечом мне на грудь, свободной рукой шарит между нашими телами, полазит под резинку пижамных шорт и с присвистом выдыхает.

– Да-а-а-а, ты определённо не хочешь. Так не хочешь, что аж вся хлюпаешь от нехотения.

Я зажмуриваюсь в надежде, что этот дурной сон развеется. И пытаюсь подчинить себе организм, который напрочь вышел из-под контроля. Не чувствовать его пальцы, блуждающие там, не реагировать на острые сигналы удовольствия, которые расходятся по телу вплоть до кончиков пальцев на руках и ногах.

– Тебя поцеловать или просто сделать женщиной без лишних вопросов?

Ответь я вслух, и дурацкая легенда о неприязни к плохому близнецу разобьётся в щепки. Поэтому с выписанным на лице отвращением поворачиваю голову на бок.

– Да-а-а-а, врёшь ты на крепкую двоечку, – не упускает он возможности уколоть и что-то такое делает рукой, от чего весь мой самоконтроль улетает в трубу.

С губ срывается протяжный стон, который Рик жадно ловит своим ртом и утаскивает меня на самое дно.

2

Месяцем ранее

Рекламный ролик партии «Звезда Будущего»

Открывается кадр: рассвет над Москвой. Золотые купола храмов, сверкающие небоскрёбы, парящие антигравитационные машины. Звучит торжественная музыка.

Голос за кадром (мощный, вдохновляющий):

– Граждане Великой России! Просыпайтесь с гордостью в сердце, ведь вы живёте в эпоху великих свершений!

Кадры: люди выходят из современных домов, улыбаются, приветствуют друг друга. Дети бегут в школу, держа в руках голографические планшеты.

Голос:

– Пять веков назад наши предки заложили фундамент могущества. Сегодня в 2558 году партия «Звезда Будущего» воздвигла на нём величественное здание Новой России – страны, где наука служит человеку, а технологии стоят на страже Отечества!

Кадры: гиперлуп мчится сквозь туннель, орбитальная солнечная станция разворачивается в космосе, вертикальные сады покрывают фасады мегаполисов.

Голос:

– Под мудрым руководством партии «Звезда Будущего»: термоядерная энергетика озаряет наши города чистым светом; гиперлупы переносят нас из Владивостока в Калининград за час; орбитальные станции дают энергию, достойную звёзд!

Кадры: современная клиника. Врачи в белых халатах стоят рядом с роботами‑хирургами. Женщина с двумя мужчинами‑близнецами улыбается, держа на руках младенца.

Голос:

– Партия «Звезда Будущего» победила болезни и старость! Благодаря нашим прорывным технологиям каждый гражданин имеет цифрового двойника, предсказывающего недуги до их появления; искусственные матки и генная инженерия преодолевают демографические вызовы; нейроимпланты дарят ясность ума даже в сто лет!

Кадры: лаборатория. Учёные в халатах наблюдают за биопринтером, создающим орган. Крупный план: сердце начинает биться в биореакторе.

Голос:

– Мы создали медицину, достойную будущего! Клонированные органы, нанороботы в крови, регенеративная терапия – всё это доступно каждому гражданину России!

Кадры: семья из трёх человек (женщина и два мужчины‑близнеца) с ребёнком на фоне современного дома. Они сажают дерево в вертикальном саду.

Голос:

– Партия «Звезда Будущего» сохранила семейные ценности в новую эпоху! Мы поддерживаем каждую семью, даём льготы и жильё, чтобы дети росли в любви и заботе. Одна женщина – опора двух мужчин, хранительница рода, гордость нации!

Кадры: школа будущего. Дети в VR‑очках «путешествуют» по Древнему Новгороду. Учитель улыбается, наблюдая за ними.

Голос:

– Наше образование – лучшее в Галактике! Наши дети изучают историю, погружаясь в прошлое, и осваивают технологии, творя будущее!

Кадры: площадь в центре города. Люди разных возрастов собрались у большого голографического экрана, на котором транслируется заседание партии. Все аплодируют.

Голос:

– За пятьсот лет мы прошли путь от трудностей к триумфу! От сомнений – к уверенности! От выживания – к процветанию!

Кадры: флаг России развевается над Кремлём, сменяясь логотипом партии «Звезда Будущего». На экране появляется слоган.

Голос (торжественно):

– С партией «Звезда Будущего» Россия идёт вперёд! К новым звёздам, к новым победам, к вечному расцвету!

Все хором (на фоне кадров счастливых людей):

– Слава России! Слава партии «Звезда Будущего»!

Финальный кадр: логотип партии на фоне российского флага. Текст: «Вступайте в ряды партии «Звезда Будущего» – строим будущее вместе!»

– Боже, блевотня какая, – трагедийно шипит моя подруга Сомина, не дожидаясь, пока проекция агитационного ролика погаснет окончательно.

– Тише ты, – толкаю я дурёху кулаком в бок.

Раскудахталась, тоже мне.

Слепящий белый свет вспыхивает в зале. Персонал клиники встаёт со своих мест и спешит по делам.

Сомка не унимается и по пути в ординаторскую объезжает мои уши брюзжанием.

– Нет, ну ты слыхала?! «Мы создали медицину, достойную будущего! Клонированные органы, нанороботы в крови, регенеративная терапия – всё это доступно каждому гражданину России!» – повторяет она слово в слово, что, впрочем, неудивительно.

В последнее время агитаторы откровенно халтурят с роликами и всё чаще подсовывают нам одни и те же речёвки, разве что видеоряд разбавляют новыми лицами.

– Брехню вы создали! И ею зомбируете население! – продолжает гневаться Сомка, однако я затыкаю ей рот и заталкиваю в ординаторскую.

– Сдурела, что ли?! Чего языком мелешь? Забыла, что с Ниязовыми случилось?

Пару месяцев назад работали у нас врачи, светила медицины, два брата-близнеца. Именно благодаря им я получила место в ординатуре.

И как-то случилось им завести опасный разговор при свидетелях. Поспорили эти двое, страстные ведь люди. Вот так же, как мы с Сомкой, вышли из актового зала после утренней идеологической пятиминутки и схлестнулись лбами.

– «Россия процветает, медицина достигла небывалых высот, партия «Звезда Будущего» ведёт нас к звёздам»… Как будто мы с тобой не видим, что творится в палатах! – первым полез в бутылку Ксандр, не обращая на меня, недотёпу и недавнюю студентку, никакого внимания.

– Да, пропаганда льётся из каждого экрана, – поддержал Джейд сетования брата. – А вчера ко мне на приём пришла женщина – 28 лет, три беременности в анамнезе, все – мальчики. Она в слезах: «Я так хотела дочку…» И что я ей скажу? Что у нас программа коррекции пола даёт сбой в сорока процентах случаев?

– И это ещё оптимистичная цифра. По моим данным, реальная эффективность этой клятой CRISPR‑Cas12X – всего 10-15%. А сколько случаев с хромосомными аномалиями после вмешательства? В отчётах это всё сглаживают, а мы потом расхлёбываем.

Ксандр лишь подлил масла в огонь:

– У меня на учёте шесть женщин репродуктивного возраста в районе. Шесть! На пятьдесят тысяч населения. И каждая под таким давлением… «Ты должна рожать, ты опора нации, ты хранительница рода». А потом они приходят ко мне с неврозами, бессонницей и депрессией.

– А искусственные матки? – грустной улыбкой поддержал его брат. – Их мощность перегружена почти на двести процентов. Очереди на полгода вперёд, а в регионах – на год. И при этом в каждом выпуске новостей: «Искусственные матки решают проблему рождаемости!» Решают, да не так, как обещают. В семи процентах случаев – нарушения развития плода. Но кто об этом скажет в эфире?

– Ты ещё про генетику вспомни, – завёлся по новой доктор Ксандр. – У трети мужчин проблемы с фертильностью из‑за мутаций в Y‑хромосоме. А близнецы? Каждый пятый – с врождённой патологией. Сердечные, неврологические… И всё это накапливается из поколения в поколение.

Его брат устало потёр виски и продолжил:

– И самое обидное – мы не можем даже нормально лечить женщин. Цифровые двойники заточены под мужской организм. Девять десятых данных о мужчинах. Лекарства тестируют на мужчинах. А у женщин побочные эффекты другие, непредсказуемые. Нейроимпланты сбоят из‑за гормональных циклов – такая клиническая картина у каждой десятой пациентки! Но попробуй скажи об этом вслух…

– Сразу напомнят про «патриотизм» и «подрыв доверия к достижениям партии», – горько усмехнулся Джейд. – А реальность такова: рождаемость – в полной заднице. Мы теряем поколение за поколением. И вместо того чтобы решать проблему, нам вещают про «термоядерное сияние будущего».

Ксандр не выдержал, вскочил на ноги и подошёл к окну:

– Знаешь, что меня больше всего злит? Не сами проблемы. Они есть везде. А то, что нам затыкают рот. Запрещают говорить правду. Заставляют улыбаться в камеры и кивать: «Да, всё прекрасно, партия ведёт нас верным путём». А люди между тем сходят с ума от безысходности. Мужчины – от невозможности создать семью, женщины – от давления и страха.

– И что делать? – тихо уточнил Джейд. – Молчать дальше? Или…

Его брат резко отвернулся от окна и решительно произнёс:

– Или начать хотя бы здесь, в этой комнате, говорить правду. Собирать реальные данные, обмениваться опытом, искать решения. Потому что если мы, врачи, не поднимем этот вопрос – кто тогда? Пропаганда не вылечит больных. И не родит детей. Что вы скажете по этому поводу, Аврора?

С последним каверзным вопросом доктор обратился ко мне, впервые выказав, что для него моё присутствие в ординаторской не новость.

А я настолько растерялась, что сразу не смогла подобрать слов для ответа.

Тут за дверью раздались шаги. Оба доктора смолкли. В коридоре зазвучал бодрый голос диктора из настенного экрана: «Великие достижения медицины России! Искусственные матки – залог счастливой семьи!»

Спустя пару дней братья Ниязовы пропали.

И вот сейчас глупенькая Сомина пробует пойти по их стопам.

Ну ещё чего?! Повторения я не допущу, даже если мне придётся собственноручно укоротить этой болтушке язык.

3

Работа хватает за грудки уже спустя четверть часа. Не успеваем мы поделить карты пациентов и приступить к обходу, как браслеты на наших руках вспыхивают тревожным красным цветом, и из внешних динамиков прорывается трубный бас фельдшера Зигфрида.

– Чёрт побери, да что ж такое-то?! Система не даёт доступ к цифровому двойнику! Опять эти глюки в «МедоСети»… Пациент в критическом, слышишь, критическом состоянии, а я без данных, как чёрный нигер в сраной жопе!

Голос медика срывается на девчачий визг. Я пробую успокоить громилу:

– Зиг, подыши. Опиши состояние пациента. Что у нас есть?

– Да всё плохо, Ави, всё плохо! Полицейский, мужчина, лет тридцати на вид. Гнался за преступниками на гиперлупе, влетел в маршрутку из Адлера. Множественные переломы: обе ноги, рёбра, подозрение на перелом позвоночника. Черепно‑мозговая травма третьей степени – гематома растёт, давление скачет, пульс нитевидный.

– Какая первичная помощь уже оказана? Что сделано?

Зигфрид вопит, задыхаясь от волнения:

– Ну, конечно, всё по протоколу! Нанороботы‑коагулянты запустили, остановили внутреннее кровотечение. Экзоскелет‑фиксатор на ноги поставили, рёбра стабилизировали биополимерной сеткой. Нейрошунт подключили. Пытаемся держать давление и пульс в норме. Кислородная наномаска с регенеративной смесью… Лёгкие у него целы, но перегружены. И всё это на фоне шока!

Сомина подключается к разговору:

– Зиги, хаюшки! А какие показатели у него сейчас?

– Давление 80 на 50, пульс 130, сатурация 88% и падает! Нейрошунт еле справляется. Мозг страдает, отёк нарастает. Без данных двойника я не могу понять, какие препараты ему точно подойдут и какие органы ещё под ударом!

– Пробовал перезагрузить систему через аварийный протокол? – на всякий случай уточняю я, чтобы снять со счетов человеческий фактор.

Бывали у нас и не такие рукоделы.

– Да тыщу раз я эту рёхнутую хреновину авариил! Но без двойника она выдаёт только общие рекомендации: «стабилизировать», «мониторить», «подключить реанимационные модули»… Да я и так это знаю! Мне нужны его, легаша, данные: аллергии, хронические болезни, генетические риски! А система пишет: «Ошибка доступа. Повторите попытку». Да сколько можно, твоего бога в душу?!

– Поняла, – быстро подтверждаю я и скачками несусь к посту, чтобы дать андроидам указание готовить палату интенсивной терапии. – А что с нейроимплантом пациента? Можно считать данные напрямую?

– Имплант повреждён при ударе! – в отчаянии вопит фельдшер. Эк его нештатная ситуация взбаламутила, прямо все нервы наголо. – Связь односторонняя, только базовые показатели. Никакой истории, никаких прогнозов! Ави, мы теряем время! Ему нужна экстренная операция, прямо сейчас! Разрезать, посмотреть, что там внутри, и чинить вручную, пока он не отключился насовсем!

Мне приходится перейти на строгий тон, чего прежде я никогда не делала.

Как отвратительно тяжело, однако, быть единственным опытным врачом в отделении.

Да-да, недавняя студентка и вдруг «самый опытный врач». Но такова наша ничем неподслащённая реальность.

– Без данных двойника операция – огромный риск, – чеканю каждое слово. – Мы можем задеть важные структуры, спровоцировать новый выброс медиаторов стресса…

Зигфрид, вопреки ожиданиям, истошно кричит в ответ:

– Да плевать на риски! Если мы не вскроем его сейчас, он умрёт через пять минут! Ты видишь эти графики? – Мой браслет проецирует голограммы, свидетельствующие о критическом состоянии пациента. – Давление падает, пульс скачет, мозг теряет кислород! У нас нет времени ждать, пока «МедоСеть» починится! Операция, Аврора, срочно!

Мы угробим несчастного, панически вопит мой мозг. Однако врачебное хладнокровие вовремя затыкает эти визги неуверенности.

– Хорошо. Готовим операционную, – беру ответственность на себя. И раздаю указания всем сразу: и орущему фельдшеру, и недотёпам-роботам, и подружке, которая с отвисшей челюстью наблюдает за моим стремительным перевоплощением в профессионала. – Активируем резервный ИИ‑ассистент для навигации. Подключаем нанороботов для контроля кровотечений в реальном времени. Но мы будем действовать максимально аккуратно – без двойника каждый шаг должен быть выверен.

– Да, да, конечно! – Зиг выдыхает с явным облегчением. – Спасибо, Ави! Быстрее поршнями шевели, железка! – видимо, так он подгоняет санитара-андроида. – Пациент не выдержит долго!

Персонал начинает все необходимые приготовления для экстренной операции, а я застывшим взглядом смотрю на двойные распашные двери и жду появления пациента.

Неуклюжие механоиды перекладывают пострадавшего с носилок на диагностический стол, и мне становится понятно, что паниковал Зигфрид не на пустом месте. Вид у мужчины… пугающий. Лицо бледное, почти серое, под глазами – тёмные круги. На коже проступают синяки разных оттенков: от лилового до желтоватого – следы ударов и сотрясений.

Всё тело в фиксаторах. Ноги заключены в экзоскелет, он мягко пульсирует, подсвечиваясь голубым, и понемногу выравнивает кости. Рёбра стянуты полупрозрачной биополимерной сеткой, она светится слабым зелёным, сигнализируя о процессе регенерации. На голове топорщится нейрошунт с подключёнными датчиками, от него тянутся нити к мониторам. Наномаска плотно прилегает к лицу, мерцает микродиодами, подаёт обогащённую кислородом смесь с регенеративными частицами.

Диаграммы на экранах скачут: все жизненные показатели в критической красной зоне и медленно ползут вниз. Нейрошунт пытается стабилизировать состояние, но без данных цифрового двойника его действия – как стрельба вслепую.

Прогнозирование включается, как по щелчку. Недаром нас в институте гоняли по этой теме с первого до последнего курса.

У пациента крайне нестабильное состояние. Высок риск отёка мозга из‑за черепно‑мозговой травмы. Существует опасность внутреннего кровотечения, несмотря на запущенных нанороботов‑коагулянтов. Не стоит так же забывать об угрозе полиорганной недостаточности из‑за шока и перегрузки внутренних систем организма. Без срочной операции летальный исход наступит в течение часа.

Так что я просто надеваю хирургический костюм, поворачиваюсь спиной к Сомине, чтобы та нажала кнопку стерилизации, и хватаю быка за рога, как любила повторять в таких случаях моя бабуля Ассель.

Встаю у операционного стола, ладони потеют. Рядом Зигфрид, огромный фельдшер с татуированной лысой головой, и худенькая Сомина. Роботы‑хирурги замерли в ожидании команд, только проку мне от них пшик. Без цифрового двойника они почти бесполезны.

– Так, спокойно, – озвучиваю скорее для себя, нежели для присутствующих. – Мы справимся. Начинаем с ревизии брюшной полости – ищем скрытые кровотечения. Зиг, активируй нанороботов второго уровня. Соми, глаз не спускай с мониторов.

– Доктор, может, ещё раз попробуем достучаться до двойника? – хмуро предлагает фельдшер. Кажется, он чувствует мою неуверенность. – Вдруг система оживёт?

– Нет времени, – отмахиваюсь я. – Давление падает. Начинаем. Робот‑скальпель, разрез по линии А3, глубина три сантиметра, скорость минимальная.

Робот медленно начинает движение. Вдруг замирает. На экране мигает: «Ошибка: отсутствие данных двойника. Требуются уточняющие параметры».

Зигфрид рычит:

– Да на каком консервном заводе тебя спаяли, рухлядь алюминиевая! Режь уже!

Приходится приструнить крикуна: