Рассказ Холодная вода Двины

Ярослав Кичало

Рассказ Холодная вода Двины

Предисловие

В один из тех сырых рижских вечеров, когда балтийский туман выползает с Даугавы и окутывает Пардаугаву, я бесцельно бродил по тихой, будто уснувшей улице Баложу (Голубиной). Задвинье всегда казалось мне особым миром: здесь, среди старых деревянных домов и вековых лип, уличный шум затихает, уступая место провинциальному уединению.

Остановившись у дома под номером 22, на небольшом клочке земли прямо у тротуара я заметил мемориальную Стеллу, сложенную из жёлтого кирпича На ней не было ни портрета, ни барельефа — лишь белая табличка с синим текстом на латышском и испанском языках. Надпись гласила, что в этом доме в 1898 году провёл последние дни своей жизни выдающийся испанский писатель и дипломат Анхель Ганивет и Гарсия.

Эта стела заинтересовала меня. Что привело утончённого андалузца, воспевавшего солнце Гранады, сюда, на холодную северную окраину Европы?

Какая драма разыгралась в этих деревянных стенах перед тем, как жизнь тридцатидвухлетнего Анхеля Ганивета, признанного духовного лидера и предтечи великого литературного «поколения 98 года», трагически оборвала ледяная Даугава, бывшая тогда Западной Двиной? Эта стела, такая же тяжёлая и холодная, как и мысли писателя в его последние дни, стал отправной точкой. Из осколков архивных хроник, писем той эпохи и понимания трагической сути его философии соткался этот рассказ — попытка заглянуть в бездну чужой души за несколько часов до её финала.

Анхель Ганивет и Гарсия — одна из самых трагических и романтических фигур испанской литературы. Как идейный вдохновитель и предводитель «поколения 98 года», он первым сформулировал «проблему Испании» — мучительный поиск национальной идентичности. Его назначение консулом в Ригу в 1898 году совпало с глубочайшим личным и творческим кризисом, усугубленным крушением надежд его родины в Испано-американской войне. Рижская осень с её затяжными дождями, серым небом и холодными водами Двины стала декорацией для финального акта его жизни.

В конце ноября 1898 года Рига тонула в грязи и дыму фабричных труб Московского и Петербургского форштадтов. Город стремительно перестраивался: на месте старой таможни у Домской площади возводили монументальные каменные дворцы акционерных обществ, а по булыжным мостовым мимо строящихся доходных домов в стиле эклектики с грохотом неслись конки. Но здесь, на тихой улице Баложу в Задвинье, где испанское министерство снимало квартиру для своего консула, время словно замерло.

В кабинете было сильно натоплено, но консул сидел у изразцовой печи, укутавшись в тяжёлый дорожный плащ. Окна выходили на серую, затянутую туманом панораму реки. Секретарь, молодой латыш по фамилии Петерсон, аккуратно складывал депеши в кожаный портфель.

— Дон Анхель, — негромко произнёс секретарь, — поезд из Санкт-Петербурга прибывает через два часа. Нам пора выезжать на набережную, к причалу, где пришвартован пароход «Игорь». Госпожа Рольдан будет ждать вас.

Ганивет не шевельнулся. Его бледные пальцы судорожно сжимали набалдашник трости. Глаза, воспалённые от бессонницы, были устремлены в одну точку.

— Петерсон, — тихо, со странным хриплым смешком отозвался писатель, — вы ведь образованный человек. Скажите, что делает скульптор, когда понимает, что камень под его резцом безнадёжно испорчен? Когда внутри прекрасной мраморной глыбы обнаруживается гнилая, крошащаяся пустота?