Обжорный ряд

Обжорный ряд ушёл в землю.

Вместе с ним под землю ушли не только лавки, но и все слои, что под ними: фундаменты стрелецкой слободы, погреба купеческих домов, остатки Монетного двора, монастырский некрополь, белокаменные опоры Воскресенского моста, русло Неглинки в её подземном коллекторе, монеты, плошки, нательные кресты, курительные трубки, изразцы. Всё, что за триста лет было разобрано, засыпано, перестроено, забыто, — оказалось теперь под одним общим слоем, перекрытое сверху новым асфальтом, новыми фонарями, новой брусчаткой.

Тогда казалось, что это конец. Что место ушло навсегда.

Но у таких мест есть одна особенность: если их не выкопать сознательно, они не исчезают. Они просто остаются лежать там, где лежали. Одно поколение сносит, другое — забывает, третье — задаётся вопросом: а что же там было? И на этот вопрос снова начинают отвечать лопаты.

До этого дня оставалось шестьдесят лет.

Глава 5. Подземный город

Шестьдесят лет — это много и мало одновременно.

Много — потому что за шестьдесят лет вырастает новое поколение, которое не помнит, что здесь когда-то пахло щами и жареной картошкой. Оно видит только площадь: широкую, гладкую, с фонтанами и бронзовым маршалом. Мало — потому что земля под ногами не меняется. Она всё та же. Она всё помнит.

К концу 1980-х Москва снова стала меняться. На этот раз — не сносить, а строить. В центре города, у Кремля, задумали большое дело: торговый комплекс «Охотный ряд». Под землю. С паркингом, магазинами, переходами, а сверху — благоустройство, фонтаны, скульптуры. По сути — вернуть этому месту торговую функцию, ту самую, которую у него отняли в 1930-е. Только теперь не лавки, а уровни вниз.

Строительство началось в конце 1992 года.

И тут же остановилось.

Не потому, что стройка пошла не так, а потому, что ковши наткнулись на то, что ковшам не по чину. Под верхним слоем земли лежало слишком много. Монеты. Кирпичи. Бревно. Кость. Черепок. И чем глубже копали, тем гуще становилось.

Так строительство перешло в археологию.

В начале 1993 года площадку передали археологам. Работами руководил Центр археологических исследований под началом Александра Векслера. Раскопки велись четыре года — до самой весны 1997-го. Четыре года подряд, на глубине до семи метров, послойно, лопатами, ковшами, ножами, кисточками, с чертежами, с фотофиксацией, с находкой за находкой. Это была одна из самых масштабных археологических кампаний в истории Москвы — и одна из самых щедрых на результаты.

Слои снимались быстро, сверху вниз. Работы шли скоростными темпами — таков был график стройки, и археологии приходилось ужиматься. Но даже в этом цейтноте удалось собрать такое, что хватило потом на целый музей.

Верхний слой — начало XX века. Он был беден, но характерен: дореволюционная телефонная книга, медные монеты, аптекарские пузырьки. Вещи, по которым видно: здесь жили уже не XVII веком, а новым временем, с телефоном, с аптекой, с медью.

Слой XVIII века оказался разнообразнее. Пошли керамические курительные трубки — их потом находили сотнями, — цветные изразцы, осколки печей, посуда, стекло.

А под ним — пласты XV–XVII веков. Вот здесь началось настоящее.

Из земли пошли орудия труда, предметы быта, вещи ремесленного искусства. Воинские доспехи, оружие. Свистульки, погремушки — детские игрушки, по которым можно представить, как дети играли на этих улицах. Пороховницы — по ним видно, что здесь жили и военные, и стрельцы, и, позднее, мастеровые. Медный образок Георгия Победоносца — маленький, аккуратный, — нашли в одном из слоёв, и он так полюбился археологам и музейщикам, что стал символом Музея археологии Москвы. С него теперь начинают рассказ о раскопках.

И ещё одна деталь, редкая и удивительная. Дважды археологи находили под фундаментами деревянных жилых построек закладные — символические вещи, положенные при строительстве дома для удачи, для счастья, для того, чтобы дом стоял. Один раз это была лошадиная голова. Другой раз — курица. В старину так делали: клали под угол — и не для насмешки, а по правилам, серьёзно, с верой в то, что место станет благополучным. Это не жертва и не суеверие, это обряд. Дом надо было поставить так, чтобы он стоял. Лошадь и курица помогали.

Купеческие находки пошли ниже. Пошли подклеты, погреба, подвалы — и в них то, что осталось от живших здесь семей.

Керамика. Оружие. Игрушки. И клады.

В корнях многовекового дуба — настоящий клад: восемьдесят тысяч серебряных монет. Восемьдесят тысяч. Это не «денежка на мелкие расходы», это чьё-то состояние, спрятанное — вероятно, в смутное время, вероятно, хозяином, который не вернулся. Монеты пролежали под дубом до 1990-х годов.

Фундамент другого купеческого дома хранил целую коллекцию керамики в идеальном состоянии — то есть человек, у которого было немало хорошей посуды, по какой-то причине оставил её там, где она в конце концов и осталась.

А ещё один клад нашли в 1996 году — в подвале сгоревшего дотла дома Гостиного двора, существовавшего в XVIII веке. Под пеплом стояли два кувшина. В них — триста тридцать пять талеров и девяносто пять тысяч серебряных чешуек, монет периода Ивана Грозного. Обожжённые, но целые. Клад, спрятанный в огне и огнём же переживший. Тот, кто его туда поставил, вероятно, не успел за ним вернуться.

Ещё ниже — вещи XV века. Тут в основном воинское обмундирование: кольца, бляхи, наконечники, части доспеха. А под ними — находки XII века, на уровне около шести метров. Это самое старое: вещи московских дворов ещё до нашествия Батыя. Женские украшения из горного хрусталя, янтаря, металла, стекла. Предметы, которыми украшали себя москвички за сто с лишним лет до того, как город сожгли ордынцы.

И вот тогда началось то, чего археологи всегда ждут со смешанным чувством.

Пошли захоронения. Моисеевский монастырь, некрополь, инокини, прихожане, вкладчики. Сотни погребений. Археологи не копали их ковшом — здесь работали руками. Останки тщательно расчищали, поднимали, разбирали по костям, описывали. Нашли нательные кресты. Нашли редкие ткани, не потерявшие цвета за века. Бусы, четки, образцы, сосуды для благовоний — всё, что клали с покойным в могилу. Изысканное, дорогое, неожиданно роскошное для монастырского кладбища. Значит, хоронили здесь не только инокинь, но и знатных мирян, жертвовавших на монастырь.

Некоторые тела почти не тронуло тление. Для археологии это объяснимо — состав почвы, доступ воздуха, характер захоронения. Для Москвы, для людей, для слухов — нет. По городу поползли разговоры. Нетленные мощи. Святые. Люди стали приходить к площадке, шептаться, смотреть.

Так у большого строительства и большой археологии появилось третье действующее лицо — городская молва.

Поднятых останков оказалось больше шестисот. Их нельзя было оставить под стройкой, под подземным центром, под фонтанами. И тогда решили перезахоронить. Место выбрали на кладбище Новой Москвы — в «Ракитках». Там выстроили специальный склеп, в него сложили останки инокинь и прихожан Моисеевского монастыря, и там предали земле. По-православному. По-человечески. Служба, крест, тишина.

Так, спустя двести с лишним лет после упразднения монастыря, те, кто жил и молился здесь, всё-таки обрели покой. Не под торговым центром, а на отдельном кладбище, отдельно, с именем, с памятью.

И вот наступил главный день раскопок.

Археологи знали, что где-то здесь должен быть Воскресенский мост. Знали по чертежам. По архивным планам. По документам, которые сохранились с XVIII века, когда мост засыпали при Бове. Он был зафиксирован на бумаге — точный, обмеренный, — и должен был лежать в земле где-то в районе нынешней Манежной площади, напротив Тверской, у Воскресенских ворот.

И его нашли.

Нашли арочный белокаменный мост через Неглинку, возведённый в XVII–XVIII веках, — тот самый, что стоял здесь при Борисе Годунове, с плотиной в основании, с гидротехническим механизмом, с трансмиссией, дававшей энергию Монетному двору. Мост лежал точно там, где ему и полагалось лежать. Точность исторических документов и археологического поиска совпали.

Мост был тщательно изучен, детально занесён на чертежи, описан. Его остатки снова засыпали — они остались под землёй, но теперь наукой зафиксированные. При последующих строительных работах часть моста была повреждена — верхушки арок снесли ковшом и вывезли на свалку. Их нашли позже, вернули, поставили в музей. Сегодня фрагменты Воскресенского моста можно увидеть в Музее археологии Москвы, что находится прямо там — на Манежной, в подземном зале, рядом с тем самым местом, где ходили через Неглинку по мосту Годунова.

В 1997 году строительство было завершено. Подземный торговый комплекс «Охотный ряд» открылся. Площадь стала пешеходной. Сверху — гранит, фонтаны, скульптуры, бронзовый маршал Жуков на коне. Памятник Жукову поставили здесь в 1995 году — на том самом камне, что заложили в 1967 году к юбилею Октября и на котором так и не поставили обещанный монумент. Теперь на этом месте встал маршал. Другой. Держащий коня под уздцы. Смотрящий в сторону Кремля.

А под всем этим — торговые ярусы, переходы, паркинг. И в подземном зале — музей. Музей археологии Москвы. Туда ведёт лестница. Там внизу стоит то, что выкопали из земли за четыре года раскопок: монеты, чешуйки, кресты, плошки, свистульки, талеры, изразцы, оружие, рукавицы, счётные бирки. Там — фрагменты Воскресенского моста. Там — фрагмент Неглинки, заключённой в коллектор. Там же, прямо под площадью, можно спуститься в подземный мир и увидеть всё то, о чём раньше можно было только прочитать.

Это — тот самый подземный город, о котором говорили, что он вызвал неоднозначные мнения у москвичей. Комплекс «Охотный ряд» раздражал кого-то как символ коммерции в сердце города, кому-то, наоборот, нравился как новая точка притяжения. С него началось то, что потом назовут строительным бумом торгово-развлекательных центров в разных частях Москвы. С этого места всё пошло по-другому в центре столицы.

Но одновременно с этим — и параллельно с этим, буквально в соседних залах — здесь открылся музей. Под землёй, на месте, где триста лет назад стоял Обжорный ряд. Теперь тут в витринах лежат вещи того самого места. И посетитель, выходящий из музейного зала наверх, на Манежную, может обойти площадь кругом и в буквальном смысле пройти по тому месту, где ели щи без мяса, где стоял мост Годунова, где молились инокини Моисеевского монастыря. Ничего из этого не видно. Но ничего из этого и не исчезло.

Обжорного ряда нет.

Квартала нет. Переулка нет. Лавок нет. Монастыря нет. Часовни Александра Невского нет. Реки Неглинки на поверхности нет. Моста на поверхности нет. Купцов, извозчиков, мастеровых, приказчиков, детей с погремушками, инокинь с четками — нет никого.

А память есть.

И вещи. И монеты. И музей. И клады. И перезахороненные останки. И переданные чертежи. И двести лет памяти, которая лежала в земле и дождалась своего часа, потому что кто-то однажды взял в руки лопату и стал копать не для того, чтобы построить, а для того, чтобы узнать.

Вот в чём смысл этого цикла — «Места, которых нет». Они не исчезают. Они просто уходят в другой слой. Иногда на глубину семи метров. Иногда — в музей. Иногда — в книжку. Иногда — в название площади, по которой ходят люди, н