ПАРИЖСКИЙ ГАМБИТ

ЖОРА ХАРАКС

ПАРИЖСКИЙ ГАМБИТ

ЖОРА ХАРАКС

ПАРИЖСКИЙ ГАМБИТ

Исторический детектив

ПРОЛОГ

КАРТА

Севастополь. 27 августа (8 сентября) 1855 года

Бумага горела плохо.

Александр Сергеевич Лебедев прежде об этом не задумывался. Бумага существовала для того, чтобы на ней чертить, считать расстояния, ставить отметки, ругаться на чужой почерк и в крайнем случае заворачивать табак. Уничтожить её полагалось быстро, как приказ. Бумага, выяснилось, приказов не уважала.

Она чернела, коробилась и тянула время с тем упрямством, которое обычно приписывают людям.

Толстые ведомости чернели по краям и сворачивались внутрь, словно не соглашались с приказом. Карты вспыхивали быстрее, но огонь сперва съедал пустые поля, потом рамку, потом подходил к дорогам и высотам. Красные карандашные пометы держались дольше типографской краски. Иногда последним на листе оставалось название.

Севастополь.

Потом исчезало и оно.

— Живучий город, — сказал поручик Зотов.

Он сидел на перевёрнутом ящике, придерживая сапогом кипу бумаг, которые ветер норовил разнести по двору. Китель на нём был в пыли, ворот расстёгнут, на рукаве темнела полоса то ли засохшей грязи, то ли крови. Лебедев уже перестал спрашивать у людей, чья кровь у них на одежде. Если человек стоял и работал — это было достаточно.

— Что? — спросил он.

— На бумаге. Второй час жжём, а он всё есть.

Лебедев не ответил.

Где-то за стеной ударило. Стёкла в одном из уцелевших окон дрогнули. С потолка посыпалась известка. Никто даже не пригнулся. За последние недели человек быстро учился отличать взрыв, который его убьёт, от взрыва, после которого достаточно стряхнуть известку с воротника.

Этот был вторым.

Пока.

— Следующую пачку, — сказал Лебедев.

Зотов подал бумаги.

— Артиллерийские?

— Да.

— Эти сжигать?

— Нижние — да. Верхний лист оставить.

— Чем верхний лучше?

— Он последний.

— Веская причина.

Лебедев выдернул карту и положил её на отдельный стол. Стол стоял у стены под окном и уже прогнулся под весом бумаг. На одном краю лежало то, что должно было уйти через бухту. На другом — то, что следовало уничтожить. Между ними оставалась узкая полоса дерева.

Лебедев с утра считал её самым важным участком русской обороны.

Пока бумага лежала посередине, она ещё могла попасть в любую армию.

Снаружи снова загрохотало. На этот раз ближе. Во дворе кто-то крикнул. Послышался топот. Потом всё стихло, если грохот канонады можно было считать тишиной.

Лебедев перевернул следующий лист. Высоты. Дороги. Батареи. Карандашные исправления. Нужное — в стопку справа. Устаревшее — в огонь. Секретное и ненужное — туда же. Секретное и нужное — через бухту.

Секретное и непонятное — самое опасное.

Дверь открылась, и двое солдат втащили новый ящик. Один был без фуражки. У другого левая щека была в серой пыли.

— Откуда?

— Из соседней комнаты, ваше благородие. Велено всё сюда.

— Кто велел?

Солдат задумался.

В другой день Лебедев потребовал бы фамилию. Сегодня было достаточно, что приказ вообще существовал.

— Ставьте.

Ящик опустили на пол.

Зотов посмотрел на него.

— Ещё?

— Ещё.

— У нас огонь раньше кончится.

— В Севастополе?

— Справедливо.

Солдаты ушли.

Лебедев присел возле ящика. Крышка уже была сорвана. Сверху лежали свёрнутые планы укреплений. Под ними — несколько тетрадей, две пачки ведомостей, карта Крыма и толстая папка из серого картона.

На папке было написано:

БЕССАРАБИЯ. НИЖНИЙ ДУНАЙ.

Лебедев замер.

Не потому, что название было необычным. Наоборот. Слишком обычным.

Просто Бессарабия находилась далеко отсюда. Настолько далеко, что её появление среди севастопольских бумаг выглядело почти неприлично.

— Что там? — спросил Зотов.

— Бессарабия.

— Поздравляю.

— С чем?

— Наконец нашли место, где сегодня не стреляют.

Лебедев провёл пальцем по корешку.

На папке стояла ещё одна помета.

Красный карандаш.

Крупно.

НЕ УНИЧТОЖАТЬ.

Он прочитал второй раз.

— Что? — спросил Зотов.

— Ничего.

— Тогда у вас очень выразительное ничего.

Лебедев поднялся и положил папку на середину стола.

Не вправо.

Не влево.

На нейтральную полосу.

Зотов посмотрел.

— Опасный предмет?

— Пока непонятный.

— Я давно заметил: непонятное у начальства всегда живёт дольше понятного.

Лебедев развязал тесёмки.

В папке лежало несколько листов. Описания. Выписки. Сводка расстояний. И две карты.

Он разложил их рядом.

Первая была старше. Это было видно не только по дате. Бумага пожелтела, сгибы потемнели, один угол укрепляли полосой тонкой ткани. Вторая сохранилась лучше.

На первый взгляд карты почти совпадали.

Нижний Дунай.

Южная Бессарабия.

Озёра.

Дороги.

Поселения.

Линии рек и водоёмов.

Названия.

— Очень полезно, — сказал Зотов. — Если англичане сегодня дойдут до Бессарабии, мы готовы.

Лебедев не услышал.

Что-то мешало.

Не большая ошибка.

Не очевидное несовпадение.

Просто глаз зацепился. Профессиональный взгляд иногда замечает не предмет, а раздражение от него.

Лебедев переставил карты. Совместил края. Посмотрел на Болград. Потом ниже. На Ялпух. Вернулся.

— Дай линейку.

— Какую?

— Обыкновенную.

— Сейчас у нас всё необыкновенное.

— Зотов.

— Уже ищу.

Поручик полез в ящик с инструментами.

Лебедев тем временем взял циркуль. Поставил одну ножку. Другую. Перенёс расстояние. Сравнил.

Нет.

Не показалось.

На одной карте водная линия проходила чуть иначе.

Совсем чуть.

Если смотреть по отдельности, различия почти не было. Если положить карты рядом — становилось заметно.

— Линейка.

Зотов протянул.

Лебедев измерил.

Раз.

Ещё раз.

Чуть больше линии на листе — около трёх миллиметров по современному счёту. В масштабе карты это означало уже несколько вёрст.

Лебедев нахмурился.

— Сколько? — спросил Зотов.

— Три.

— Чего?

— Миллиметра.

Зотов несколько секунд молчал.

За стеной ударила тяжёлая батарея. Откуда-то со стороны Малахова донёсся протяжный гул.

Потом Зотов очень серьёзно спросил:

— Мы сдаём город из-за трёх миллиметров?

Лебедев поднял глаза.

— Пока нет.

— Хорошо. А то я хотел возразить.

— В масштабе это несколько вёрст.

Зотов посмотрел на карты с большим уважением.

— А вот это уже похоже на военное преступление.

— Не говори глупостей.

— Я и не говорю. Я их только думаю.

Лебедев снова наклонился.

Линия.

Название.

Болград.

Ялпух.

На одной карте всё выглядело чуть иначе. Не настолько, чтобы человек без подготовки заметил. Достаточно, чтобы топограф перестал думать о канонаде.

Он проверил даты. Разные. Ненамного. Посмотрел условные знаки. Потом подписи внизу. Один лист явно происходил из другого комплекта. Другой имел собственную историю.

Какую — сейчас выяснять было некогда.

Лебедев поискал служебную записку. Ничего. Только красное: НЕ УНИЧТОЖАТЬ.

— Почему? — сказал он вслух.

— Потому что написано, — ответил Зотов.

— Я не тебе.

— Тогда бумаге. Она обычно молчит.

Лебедев перевернул первый лист. На обороте — номер. Второй. Другой номер. Никаких пояснений.

Он вернулся к папке. Выписки. Расстояния. Короткие записки. Некоторые относились к Дунаю. Некоторые — к дорогам. Один лист был исписан чужой рукой, но слишком быстро, чтобы разобрать с первого взгляда.

Ничего о трёх миллиметрах.

Тогда он снова взял карту.

Почему два почти одинаковых листа показывали воду по-разному?

Ошибка съёмки?

Копировщик?

Позднее уточнение?

Изменившаяся местность?

В другой день вопрос был бы интересным.

Сегодня он был неуместным.

И всё же Лебедев не мог от него отделаться.

Топографу трудно спокойно смотреть на две линии, когда одна из них должна означать землю.

Зотов вдруг кивнул в сторону двора. Там стало шумнее. Послышались команды. Мимо окна пробежали люди.

Лебедев поднялся.

— Что происходит?

Ответ пришёл сам.

Земля дёрнулась.

Не дрогнула.

Именно дёрнулась.

Словно огромный человек снизу ударил плечом в стену.

Окно вылетело внутрь. Стекло брызнуло по полу. Лампа опрокинулась. Кто-то закричал.

Лебедев машинально схватил карты.

Не папку.

Именно карты.

Потом стало темно.

Он пришёл в себя на полу. В ушах звенело. Первое, что увидел, — сапог Зотова.

— Живы?

Лебедев попробовал ответить. Кашель оказался убедительнее.

— Значит, живы, — сказал Зотов.

Комната изменилась. Часть штукатурки обвалилась. Стол сдвинуло. Ящик перевернулся. По полу лежали бумаги. Некоторые уже горели.

Не от того огня, который они разводили сами.

Зотов ударил сапогом по загоревшемуся листу.

— Вот теперь быстрее.

Лебедев встал. Голова болела. На ладони была кровь. Порез.

— Папка.

— Какая?

— Бессарабия.

Зотов огляделся.

— Сейчас?

— Сейчас.

Они начали собирать бумаги. Лебедев поднял одну карту. Вторую. Нет. Это был план укреплений. Отбросил. Ещё лист. Сводка. Карта Крыма. Бессарабская.

Одна.

Он положил её на стол.

Искал вторую. Под ящиком. Возле стены. Под обломками рамы.

Нет.

— Зотов.

— Что?

— Второго листа нет.

— Было два?

— Было.

— Может, под столом.

Проверили.

Нет.

Во двор внесли раненого. Кто-то крикнул, что бумаги надо выносить немедленно. Другой голос потребовал людей на погрузку. Где-то уже слышали приказ об оставлении Южной стороны.

Не как слух.

Как действие.

Лебедев понял, что времени больше нет.

— Ищи.

— Александр Сергеевич...

— Ищи.

Зотов ничего не сказал.

Они искали ещё несколько минут.

Невозможно было понять, что происходит снаружи. Люди бежали к пристаням. Телеги шли с ранеными. Где-то разбирали бумаги. Где-то ломали то, что нельзя было вывезти. Где-то уже поджигали.

Севастополь не отступал красиво.

Лебедев увидел это особенно ясно у переправы.

Там не существовало одной картины отступления. Были десятки отдельных решений, каждое принятое за несколько секунд.

Этого раненого — первым.

Этот ящик — оставить.

Эти инструменты — на следующую лодку.

Эту лошадь — развязать и гнать без телеги.

Каждый человек видел только свой кусок общего движения и всё равно должен был выбирать правильно.

Лебедев вдруг подумал о картах: они тоже собираются из таких частных решений. Один человек отвечает за дорогу, другой за подпись, третий за копию. Потом чистый лист заставляет думать, будто решение было одно.

Он тут же отогнал мысль. Сейчас не время превращать эвакуацию в теорию.

Нужно было удержать папку сухой, самому не потеряться в потоке и не дать Зотову снова сесть на документы.

— Ближе держите, — сказал он.

— Папку или вас?

— Папку.

— Честно.

Они продвинулись ещё на несколько шагов.

За спиной гремел город, впереди тёмная вода бухты казалась почти спокойной.

Контраст раздражал сильнее канонады.

Он торопился.

Это было хуже и честнее.

Лебедев впервые видел отступление так близко и потому без всякой героики. Никто не произносил речей. Офицер артиллерии ругался из-за лошади, которую не удавалось запрячь. Фельдшер требовал освободить телегу для раненых. Матросы спорили, какой ящик можно бросить. Один солдат стоял посреди двора с медным котлом в руках и спрашивал, куда его нести, будто от ответа зависела оборона империи.

Вчера каждый предмет имел владельца и назначение. Сегодня вещи делились иначе: вынести, уничтожить, оставить.

Лебедев вдруг понял, что именно поэтому карта его беспокоит. В эту ночь всё оценивали по простой цене: поможет ли предмет неприятелю. Артиллерийский план — да. Порох — да. Рабочая ведомость — возможно. Бессарабская карта казалась бессмысленной здесь и сейчас. Но кто-то заранее написал на ней красным: НЕ УНИЧТОЖАТЬ.

Кто-то уже считал её важной.

Он вернулся к перевёрнутому ящику и на секунду остановился возле обгоревших листов. Несколько названий ещё можно было прочитать. Другие превратились в чёрные края. У бумаги не существовало памяти после огня. Если пропавший лист сгорел, его различие с сохранившимся останется только в записной книжке Лебедева.

Это показалось недостаточным.

— Александр Сергеевич! — крикнул Зотов. — Если вы решили спасти всё, начинайте с себя.

Лебедев поднял папку.

— Иду.

— Очень рад. Я уже боялся, что придётся записывать вас в опись.

— Под каким номером?

— «Топограф. Один. Для сравнения водных линий».

Даже Лебедев улыбнулся.

Зотов носком сапога отодвинул от огня обугленный клочок и вдруг сказал:

— Матросы ещё говорят: карту при отходе надо жечь до конца. Недожжённая потом дорогу назад ищет.

— Карта ничего не ищет.

— Я знаю. Это матросы ищут, а бумаге потом приписывают.

Лебедев машинально посмотрел на чёрные края листов. Суеверие было простое и потому понятное: после отступления человек особенно хорошо помнит то, что не успел уничтожить. Бумага тут ни при чём.

Через несколько минут исчез второй бессарабский лист.

Юмор длился ровно до следующего взрыва.

Лебедев поднял обгоревший угол карты. Не той. Потом ещё один лист. Чужой.

— Александр Сергеевич.

— Ещё минуту.

— У нас её нет.

— Была.

— Я верю.

— Значит, должна быть.

Зотов посмотрел на него.

— Это не одно и то же.

Лебедев замер.

Фраза была простой. Совершенно неуместной. Поэтому запомнилась.

Он снова посмотрел вокруг. Открытое окно. Выбитая дверь. Люди входили и выходили. Ящик перевёрнут. Бумаги разнесло взрывом.

Карту могло выбросить.

Кто-то мог подобрать.

Унести вместе с другими.

Она могла сгореть.

Могла лежать под обломками.

Могла исчезнуть минуту назад.

— Уходим! — крикнули от двери.

Лебедев взял сохранившийся лист. Потом папку.

— А остальное? — спросил Зотов.

Лебедев посмотрел на бумаги.

Решение заняло секунду.

— В огонь.

Они снова начали уничтожать.

Когда вышли, Южная сторона была полна движения. Раненых несли к переправам. Офицеры кричали фамилии частей. Телеги застревали. Лошади шарахались от взрывов. Солдаты тянули ящики. Матросы тащили то, что ещё можно было спасти.

Лебедев нёс папку под мундиром.

На спуске к бухте Зотов догнал его.

— Дайте.

— Что?

— Папку. У вас рука кровь пускает.

Лебедев посмотрел. Порез был глубже, чем казалось.

— Ничего.

— Конечно. Поэтому рукав красный.

— Сам понесу.

Зотов не спорил.

Через несколько шагов спросил:

— Там что-то важное?

— Не знаю.

— Тогда зачем тащим?

Лебедев чуть не ответил: потому что приказано не уничтожать.

Но это был не весь ответ.

— Потому что один лист пропал.

— И?

— Не нравится.

— Я тоже много чего потерял за эту неделю.

— Например?

— Сон.

— Его неприятель не использует.

— Не уверен.

У переправы пришлось ждать. Поток людей шёл через бухту непрерывно.

Лебедев достал сохранившуюся карту.

Совсем немного.

Только убедиться.

Развернул край.

Зотов посмотрел.

— Опять?

— Да.

— Сейчас?

— Именно сейчас.

— Почему?

Лебедев приложил циркуль.

Ножки инструмента чуть дрожали от усталости.

— Всё ещё три? — спросил Зотов.

— Всё ещё.

— Хорошо.

— Что хорошего?

— Хоть что-то сегодня не изменилось.

На Северной стороне было темно. Севастополь напротив горел.

Лебедев сел прямо на землю и достал записную книжку.

Написал дату.

27 августа 1855.

Ниже:

Папка «Бессарабия. Нижний Дунай».

Потом:

Два листа сходного содержания.

Расхождение водной линии около Болграда / Ялпуха — около 3 мм по листу.

Он остановился.

Надо было записать исчезновение.

«После взрыва второй лист не найден».

Прочитал.

Фраза выглядела так, будто карту украл взрыв.

Лебедев зачеркнул.

Написал точнее:

«После взрыва наличие второго листа установить не удалось».

Зотов заглянул.

— А написать «потеряли» нельзя?

— Нельзя.

— Почему?

— Мы не знаем, потеряли ли.

— Украли?

— Не знаем.

— Сгорела?

— Не знаем.

— Тогда вы много знаете.

Лебедев закрыл книжку.

На той стороне бухты горел город.

Ночь постепенно поглощала то, что не мог уничтожить огонь.

Лебедев держал карту на коленях. На ней всё было цело. Дороги соединяли точки. Река шла туда, куда ей предписывала линия. Болград стоял на своём месте.

Три миллиметра почти невозможно было заметить.

Если не знать, куда смотреть.

Лебедев знал.

И теперь уже не мог их не видеть.

ГЛАВА 1

КАРТА, КОТОРУЮ НЕ СОЖГЛИ

Утром Северная сторона выглядела так, будто война переехала сюда ночью вместе с армией и теперь пыталась вспомнить, в какой ящик положила порядок.

Лошади стояли там, где ночью удалось их привязать. Ящики складывали вдоль стен. Раненых переносили из одного помещения в другое, потому что первое уже успело стать тесным. Офицеры искали своих людей, люди — свои части, писари — свои бумаги.

Бумаги находились хуже всех.

Александр Лебедев спал меньше двух часов. Его разбудили не выстрелы. Их он уже почти не слышал. Разбудило отсутствие папки на том месте, куда он положил её ночью.

Он сел.

Потом увидел серый картон под шинелью Зотова.

— Вы на ней спали?

Поручик открыл один глаз.

— Я её охранял.

— Спиной?

— Всякому оружию своё применение.

Лебедев вытащил папку.

— Вы могли смять карту.

— А неприятель мог взять Севастополь. Вчера все были чем-то заняты.

На другой стороне бухты Южная сторона дымилась.

Лебедев несколько секунд смотрел туда. Потом открыл папку.

Сохранившаяся карта была на месте. Вторая — нет.

Три миллиметра — тоже.

Они теперь существовали только в его записной книжке и памяти.

— И что теперь? — спросил Зотов.

— Сначала выясню, сколько листов должно быть.

— А потом?

— Потом позволю себе подозрения.

Зотов снова прикрыл глаза.

— Опасный порядок. Я обычно начинаю с подозрений.

Описи сохранились лучше людей. В штабной жизни это случалось достаточно часто, чтобы никого не удивлять.

Лебедев быстро понял, что слово «опись» тоже слишком уверенное.

Часть книг была полной. В других отсутствовали листы. Где-то номера исправляли поверх старых. Где-то на полях стояли пометы, смысл которых знал только человек, давно переведённый или погибший.

Он привык считать каталог входом в порядок.

В Севастополе каталог оказался ещё одним свидетелем, и свидетелем не безупречным.

Писарь показал ему две соседние записи, где одинаковое сокращение означало разные типы материалов.

— Кто так придумал?

— Тот, кому было понятно.

— А следующему?

— Следующий спросит.

— А если некого?

Писарь пожал плечами.

Лебедев посмотрел на старые чернила.

Карта могла исчезнуть физически.

Но смысл записи мог исчезнуть, даже если бумага уцелела.

Он начал копировать не только номера, но и точные сокращения, положение помет, даже странные зачёркивания. Зотов, увидев, сказал:

— Вы уже рисуете опись описи.

— Если понадобится.

— Скоро понадобится отдельная армия для охраны ваших записок.

Лебедев не ответил.

Он впервые понял, что сохранение документа и сохранение контекста — не одно и то же.

Эта мысль ещё не стала принципом.

Просто заставила его переписывать аккуратнее.

Не все.

Но достаточно.

Лебедев добрался до штабных бумаг ближе к полудню. Часть документов уже перевезли. Часть ещё сортировали. За одним столом молодой писарь пытался восстановить порядок из связок, принесённых без ярлыков.

— Папка «Бессарабия. Нижний Дунай», — сказал Лебедев.

Писарь посмотрел на него.

— Сейчас?

— Сейчас.

— У нас Севастополь.

— Я заметил.

— Бессарабия далеко.

— Это тоже.

Писарь вздохнул.

— Номер?

Лебедев назвал номер с оборота сохранившейся карты.

Писарь начал листать книгу. Лебедев ждал. Война снаружи двигалась быстрее. Внутри книги всё ещё существовали страницы, графы, номера и подписи.

Наконец палец писаря остановился.

— Есть.

Лебедев наклонился.

Папка.

Дата.

Состав.

Он прочитал один раз.

Потом второй.

— Здесь три листа.

— Значит, три.

— Вчера было два.

Писарь пожал плечами.

— Тогда один потеряли раньше.

— Когда?

— Я не знаю.

— Где отметка?

— Если бы была отметка, вы бы её видели.

Лебедев перечитал.

Три листа.

Не два.

Выходило, что исчезновение вчерашней карты не было первой потерей. Или папка когда-то содержала ещё один лист, о котором он ничего не знал.

— Что написано в примечании?

Писарь придвинул книгу.

Там стояла короткая запись:

«3-й — для сравнения водных линий».

Лебедев замер.

— Что?

— Ничего.

— Все сегодня говорят «ничего», когда находят что-то неприятное.

Лебедев выпрямился.

Кто-то до него уже сравнивал водные линии.

Значит, три миллиметра не родились под севастопольским взрывом. И не были случайностью, которую заметил только он.

Он попросил писаря показать соседние записи. Иногда примечания в описях объясняли друг друга лучше самих дел. Так оказалось и здесь. Перед строкой с тремя листами стояла отметка о передаче материала для «сверки». После — короткая помета о возврате двух единиц хранения. Ни слова о третьей.

— Почему два? — спросил Лебедев.

— Потому что два вернули.

— А третий?

— Если бы знал, записал бы.

— Вы?

— Не я. Но принцип тот же.

Лебедев провёл пальцем по полю книги. Чернила выцвели. Запись была сделана другой рукой, за несколько лет до войны. В ней не было ни тревоги, ни секретности. Просто обычное движение бумаг.

— Может, третий лист остался у того, кто сравнивал? — спросил Лебедев.

— Может.

— Может, потом вернули в другое дело?

— Может.

— Может, уничтожили?

Писарь пожал плечами.

— Видите, как быстро вы освоили архив.

Лебедев не оценил шутку.

Он переписал номера соседних дел. Один оказался закрыт и уже отправлен. Второй найти не смогли. Третий значился в другом помещении, куда сейчас было невозможно добраться из-за эвакуации.

Писарь, до этого терпевший его с профессиональной обречённостью, вдруг придержал книгу ладонью.

— Если пойдёте за вторым делом, не идите через нижний коридор.

— Почему?

— Там с утра складывают ящики. Прохода нет.

— А верхний?

— Верхний пока существует.

Слово «пока» здесь употребляли чаще, чем «да» и «нет».

Лебедев сунул листок с номерами в карман и вышел. Штабное помещение за одну ночь перестало быть местом работы и стало перевалочным пунктом. По коридору несли связки журналов, ящики с инструментами, чьи-то шинели, картографические планшеты. Один унтер-офицер держал под мышкой две рамки со стеклом и ругался на человека, который решил спасать стекло в день, когда не хватало подвод для раненых.

Лебедев прижался к стене, пропуская носилки.

Тот самый номер дела, который в мирной канцелярии означал бы полчаса ожидания, теперь означал ещё и физическую возможность добраться до шкафа раньше, чем шкаф уедет, сгорит или окажется под обломками.

Он поднялся наверх.

Комната, где должны были храниться ранние журналы пересылок, была открыта настежь. Половина полок уже пустовала. Старший писарь стоял на стуле и снимал связки с верхнего ряда.

— Мне нужен журнал за пятьдесят второй.

— Всем что-нибудь нужно.

Лебедев назвал номер.

Писарь остановился.

— Бессарабия?

— Да.

— Сейчас?

— Это сегодня популярный вопрос.

— Потому что ответ очевиден.

— Для меня нет.

Старший писарь посмотрел на него, потом на окно, где за серым дымом время от времени вспыхивало небо.