Анатомия капитала. Книга 1. Вектор поглощения

В коридоре за окном таунхауса послышался далекий вой полицейской сирены.

— Сколько у нас времени до запуска процедуры наблюдения и смены генерального директора? — спросила Агница. Ее тон изменился. Это больше не была растерянная дочь. Это был старший партнер Kingsley & Ward, оценивающий масштаб процессуальной катастрофы.

— Семьдесят два часа. Ровно трое суток. Если через семьдесят два часа в Арбитражном суде Петербурга не появится законный представитель наследственной массы с правом блокирующей подписи, Воронцов введет временную администрацию. И «Северный Транзит» перестанет существовать как семейный бизнес. Они разорвут его на терминалы и передадут под контроль государственного консорциума.

— Кто сейчас имеет доступ к реестру?

— Только я. Но на меня давят силовики. Мне уже звонили из Следственного комитета. Агния... вам нельзя здесь появляться. Если Воронцов начал эту партию, он не остановится ни перед чем. Вас могут задержать прямо в аэропорту. По сфабрикованному делу, по налоговым претензиям семилетней давности...

— Замолчите, Михаил Андреевич, — оборвала она его жестко и хлестко. — Переведите сервер реестра в режим автономного шифрования. Запритесь в нотариальной конторе и не подписывайте ни единого передаточного акта без моей личной подписи. Если к вам придут с ордером — требуйте присутствия представителя Нотариальной палаты и фиксируйте каждое процессуальное нарушение.

— Агния...

— Я вылетаю первым утренним рейсом. Буду в Пулково в одиннадцать утра. Встретьте меня лично. С оригиналом завещания и отцовским кулоном.

Она нажала кнопку отбоя, не дожидаясь ответа.

Тишина снова накрыла пентхаус. Но теперь эта тишина была наэлектризована смертельной опасностью.

Агница стояла посреди темной комнаты. Ее дыхание было ровным, но в глазах застыла холодная, хищная ярость. Отец мертв. Человек, с которым она воевала всю свою сознательную жизнь, ушел, оставив за собой пепелище и войну, в которую втянул ее даже из могилы.

Но отдать его империю — порт, флот, активы, создававшиеся десятилетиями — государственному рейдеру с погонами под дорогим костюмом?

Никогда.

Она подошла к гардеробной, достала дорожный саквояж из черной кожи. Движения были быстрыми, точными, механическими.

Туда легли: ноутбук с криптографическими ключами, два смартфона без геолокации, папка с чистыми бланками доверенностей по английскому праву, британский паспорт и темно-красный паспорт гражданки Российской Федерации. Тяжелая перьевая ручка Montblanc. Смена белья. Ничего лишнего.

Она взглянула на себя в зеркало. Бледное лицо, темные тени под глазами, губы, сжатые в тонкую полосу.

Юрисдикция Лондона закончилась. Начиналась территория выживания.

Она открыла приложение авиакомпании на телефоне, забронировала билет первого класса на утренний рейс British Airways до Стамбула с немедленной пересадкой на Петербург, захлопнула саквояж и погасила свет в квартире.

За панорамными окнами пентхауса над Сити поднимался мутный, свинцовый рассвет.

Глава 2. Гранит и цинк

Балтийский циклон опустился на Петербург свинцовым, давящим куполом.

Самолет из Стамбула заходил на посадку вслепую, пробивая три слоя рваных, набрякших мокрым снегом облаков. Шасси коснулись бетонных плит полосы Пулково с глухим, вибрирующим ударом, отдавшимся в висках; реверс взревел, вздымая за иллюминатором стену белесой ледяной крупы.

Агница Раевская сидела в кресле первого ряда бизнес-класса, глядя в иллюминатор невидящим, остекленевшим взглядом. Она не спала тридцать два часа. Но в ее теле не было тяжелой, парализующей усталости — только звенящее, сухое напряжение натянутой до предела струны. В таком состоянии сенсорные рецепторы работают на максимуме: запахи становятся острее, звуки — объемнее, а логика отсекает любые эмоции, как отмирающие ткани.

В VIP-рукаве ее встречал Шестаков. За те сутки, что прошли с момента их ночного звонка, семейный нотариус словно потерял в весе несколько килограммов. Воротник его темно-синего пальто из кашемира Loro Piana был поднят, на переносице поблескивали запотевшие стекла очков в тонкой титановой оправе, а пальцы, сжимавшие ручку кожаного портфеля Valextra, заметно подрагивали.

— Машина у закрытого пандуса, Агния Олеговна, — проговорил он вместо приветствия. Шестаков знал ее с десяти лет, но за последние пять лет лондонской практики привык соблюдать ту жесткую дистанцию, которую она выстроила между собой и прежним петербургским окружением. — Багаж заберет мой помощник. Нам нужно спешить. Отпевание в соборе Лавры началось в десять. Гроб уже готовят к выносу на Никольское кладбище.

— Кто распоряжался похоронами? — спросила она. Ее шаги по зеркальному граниту терминала звучали четко и быстро.

— Элеонора, — Шестаков скривился, словно от зубной боли. — Ваша мачеха пригласила всех, кого только можно было аккредитовать. Телеканалы, зампреды городского правительства, комитет по транспорту, портовое начальство. Пышность почти государственная. Она считает, что публичность спасет ее от кредиторов.

— Публичность на похоронах привлекает только мародеров, Михаил Андреевич, — бросила Агница.

У служебного выхода их ждал тяжелый бронированный седан Audi A8L из бывшего гаража отца. Водитель, пожилой ветеран корпоративного гаража, молча распахнул заднюю дверь. Как только двойное стекло с тихим шипением пневматики отсекло вой балтийского ветра, в салоне воцарилась стерильная, глухая тишина, пахнущая кондиционированным воздухом и дорогой кожей Nappa.

Шестаков щелкнул замками портфеля и вынул папку из плотной кремовой бумаги.

— Это закрытая выписка из Национального расчетного депозитария. Ее сформировали сегодня в четыре утра по экстренному запросу фонда «Aeterna Capital». — Нотариус придвинул документ к Агнице. — Они не стали ждать девяти дней, Агния. Воронцов уведомил держателей облигаций и синдикат кредиторов о наступлении триггерного события. Пункт четырнадцать точка три кредитного соглашения: утрата основателем фактического контроля над холдингом.

Агница пробежала глазами по сухим строкам финансового ультиматума.

— Сорок миллиардов основного долга. Шесть миллиардов штрафных пеней и процентов за нарушение ковенанта. Срок удовлетворения требований — сегодня до семнадцати ноль-ноль. — Она подняла глаза на нотариуса. В ее серо-стальных зрачках не было паники. Был расчет. — Как отец допустил включение такого пункта в синдицированный заем? Это же классическая долговая удавка. Если ключевое лицо погибает — компания автоматически валится в конкурсное производство.

Шестаков снял очки и устало потер переносицу:

— Десять месяцев назад Олегу Константиновичу срочно требовались свободные средства на завершение строительства третьей очереди СПГ-терминала в Усть-Луге. Европейские банки из-за санкционного давления отказались открывать прямые кредитные линии. И тогда на горизонте появился Воронцов со своим фондом специальных ситуаций. Он предложил синдикат из гонконгских и эмиратских инвесторов. Деньги дали под невероятно низкий процент, но с одним условием — безоговорочное обеспечение через кредитные дефолтные свопы и личное поручительство отца с тем самым пунктом о смене контроля.

— И отец подписал это? Не глядя?

— Он подписал это лично. В моем присутствии. Когда я попытался указать ему на риск рейдерского захвата при малейшем сбое здоровья, он посмотрел на меня так, как умел смотреть только он. И сказал: «Миша, если на тебя идет волна в девять баллов, ты либо тонешь у причала, либо разворачиваешь нос прямо на нее. Чтобы тигр не разорвал тебя в клетке, нужно самому открыть дверцу и войти к нему с хлыстом».

— Красивая метафора, — холодно отозвалась Агница, возвращая документ в папку. — Только в роли хлыста у него, видимо, была надежда на собственное бессмертие. А тигр оказался быстрее.

Машина неслась по забитому Московскому проспекту, рассекая серую жижу под колесами. За окном мелькали имперские сталинские фасады, гранитные монументы и рекламные щиты, подернутые пленкой влажной копоти. Агница смотрела на город, от которого бежала пять лет назад. Петербург не изменился. Он все так же вытягивал силы, навязывая правила жестокой, кулуарной игры, где закон всегда был лишь декорацией для демонстрации грубой силы.

Она опустила руку в карман своего кашемирового пальто The Row и нащупала телефон. Ни одного входящего сообщения от партнеров из Лондона. Эдвард Кингсли держал паузу, давая ей возможность разобраться с наследством. Но Агница понимала: если к завтрашнему утру она не вернет контроль над ситуацией, ее партнерство в Сити станет формальностью. Лондонский совет директоров не потерпит старшего партнера, чье имя полощут в хрониках криминального банкротства на востоке Европы.

Александро-Невская лавра встретила их низким, тягучим колокольным звоном.

Тяжелые удары погребального колокола тонули в сыром воздухе, разносясь над мутными водами Черной речки и реки Монастырки. Вся набережная перед Свято-Троицким собором была блокирована черными представительскими седанами и тяжелыми внедорожниками. Водители в черных куртках сбивались в кучки у капотов, дымя сигаретами; вокруг периметра дежурили наряды полиции в парадной форме и сотрудники частных охранных предприятий с жесткими, сканирующими взглядами.

Шестаков помог Агнице выйти из машины, раскрыв над ней массивный купол черного зонта.

Мокрый снег тут же ударил в лицо, заставив кожу стянуться от холода. Агница поправила воротник, глубже надвинула шелковый шейный платок и выпрямила спину. Каждый мускул ее тела был мобилизован.

Они вошли через чугунные ворота Никольского кладбища.

Здесь, среди вековых лип с оголенными черными ветвями и дореволюционных склепов из потемневшего от времени гранита, стояла плотная толпа. Не менее полутора сотен человек. Воздух был пропитан тяжелой смесью: запахом церковного ладана, мокрой еловой хвои, которой устилали дорожку к могиле, увядающих белых роз и выхлопных газов работающих на холостом ходу двигателей за оградой.

Похоронная процессия как раз подошла к разрытой семейной усыпальнице Раевских.

Шестеро мужчин в форменных черных шинелях несли на плечах массивный дубовый гроб, покрытый полированным рояльным лаком. Внутри дерева глухо поблескивала полоса цинкового вкладыша — тело Олега Раевского после вскрытия в ведомственном судебно-медицинском морге на Фонтанке запаяли наглухо, официально сославшись на необходимость соблюдения санитарных норм при транспортировке с борта морского судна.

Когда каблуки Агницы зашуршали по мокрому гранитному отсеву центральной аллеи, по рядам присутствующих прошел отчетливый, сдавленный ропот.

Люди начали медленно расступаться, освобождая ей проход. В этих взглядах не было сочувствия. В них читалось жадное, бесстыдное любопытство элиты, собравшейся посмотреть на агонию некогда всесильного клана.

Вице-губернаторы, чиновники федерального агентства морского транспорта, генералы таможенной службы, топ-менеджеры конкурирующих стивидорных компаний — все они знали Агницу еще девочкой, которую отец приводил на приемы в Юсуповский дворец. Но сейчас перед ними шла не растерянная сирота. Перед ними шла взрослая, смертельно опасная женщина с лицом мраморной статуи и глазами цвета арктического тороса.

У самого края могилы стояла Элеонора. Вдове было едва за сорок. Ее лицо, натянутое серией дорогостоящих швейцарских подтяжек, опухло от тщательно срежиссированных слез. На ней была траурная вуаль от Филиппа Трейси, соболиное пальто в пол и кружевные перчатки, в которых она сжимала батистовый платок. Вокруг нее стояло плотное облако удушливого парфюма Baccarat Rouge 540, смешивавшегося с сыростью разрытой глины.

Рядом с ней переминались члены правления «Северного Транзита». Первый вице-президент Казанцев и финансовый директор Громов выглядели так, будто стояли у расстрельной стенки.

Заметив Агницу, Элеонора театрально вскрикнула и сделала шаг навстречу, раскинув руки:

— Агния!.. Боже мой, девочка моя... Какое горе, какой кошмар!.. Сердце... Он просто не выдержал этих проверок...

Она попыталась прижаться к плечу падчерицы, распространяя волну шафрана и жженого сахара, но Агница сделала едва заметное полудвижение корпусом назад. Ее рука в перчатке легла на предплечье мачехи — не для объятия, а жестким, фиксирующим захватом, останавливающим движение.

— Опустите руки, Элеонора, — произнесла Агница.

Голос прозвучал негромко, без истерических верхов, но с такой режущей, абсолютной властностью, что вдова осеклась на полувздохе, судорожно сглотнув слезы.

— Нам звонили из Москвы... — зашептала Элеонора, нервно оглядываясь на чиновников. — Счета заблокированы. Следователи приходили на дачу в Репино, опечатали сейф в кабинете. Агния, юристы говорят, нужно срочно подписать согласие на продажу долей фонду Воронцова! Они предлагают закрыть все долги и оставить нам отступные... Пятьдесят миллионов евро на траст в Лихтенштейне. Если мы откажемся, нас разденут догола!

— Помолчите, — оборвала ее Агница, не отпуская ее руки. Ее серые глаза пригвоздили мачеху к месту. — Вы получите ровно то, что положено по брачному контракту вашей категории: дом в Испании и пожизненный аннуитет. Если вы еще раз откроете рот о продаже акций холдинга посторонним лицам до оглашения завещания, я лично инициирую проверку законности перевода тех тринадцати миллионов долларов, которые ушли с вашего счета в Монако за три дня до смерти отца. Вы меня поняли?

Лицо Элеоноры мгновенно побелело, смывая остатки показной скорби. Она медленно отступила на шаг назад, вжимая голову в соболиный воротник.

Агница отвернулась от нее. Подошла к краю могилы.

Гроб опустили на широкие брезентовые стропы. Запах сырого цинка и лака стал невыносимо плотным. Она положила пальцы на холодное полированное дерево крышки.

Под этим дубом лежал человек, который ломал ее волю с самого детства. Который требовал абсолютного подчинения, презирал слабость и вычеркнул ее из жизни в ту секунду, когда она выбрала собственную карьеру вместо его имперских планов. Пять лет она копила в себе холодную обиду на его тиранию. Пять лет доказывала в залах лондонских судов, что способна выжить без его денег и его протекции.

И вот теперь он лежал здесь. Неподвижный, заколоченный в цинк, оставив ей в наследство сорок миллиардов долга, разорванный на части бизнес и свору шакалов, готовых разорвать ее на первом же повороте.

«Ты устроил это нарочно, — беззвучно сказала она, глядя на тяжелую древесину. — Ты знал, что я прилечу. Ты заставил меня вернуться на твое поле, отец. Но если ты думал, что я сдам твой порт этим мародерам — ты плохо меня выучил».

Внезапно за ее спиной стихли все разговоры.

Шепот чиновников, всхлипы вдовы, шуршание зонтов — все прекратилось в одно мгновение, словно кто-то повернул тумблер звука. На Никольское кладбище опустилась абсолютная, звенящая тишина. Даже шум колоколов собора показался далеким и глухим.

Воздух стал плотным, как перед ударом молнии.

Агница медленно выпрямилась, убрала руку с гроба и обернулась.

Толпа за ее спиной расступилась сама собой, образовав широкий коридор шириной в несколько метров. Люди жались к замшелым гранитным надгробиям, опуская глаза.

На противоположной стороне аллеи, у полуразрушенной кованой ограды склепа князей Юсуповых, стоял Кирилл Воронцов.

Один.

Без зонта, несмотря на мокрый снег, падавший тяжелыми хлопьями. Без свиты — хотя четыре тяжелых бронированных микроавтобуса с наглухо затонированными стеклами, замершие за кладбищенской стеной, выдавали присутствие целой группы оперативного прикрытия.

Воронцов стоял, заложив руки в глубокие карманы длинного антрацитового пальто из камвольной английской шерсти. Воротник был поднят, защищая шею от балтийского ветра. Мокрый снег оседал на его темных, коротко остриженных волосах и медленно таял, стекая прозрачными каплями по резким, точно высеченным из гранита скулам.

В его позе не было ни грамма траурного почтения. Не было и дешевого триумфатора, пришедшего на могилу поверженного врага.

Он стоял так, как стоят полевые командиры на занятой высоте: неподвижно, оценивающе, с абсолютным осознанием своей институциональной мощи. Под безупречно скроенным пальто угадывалась жесткая посадка плеч человека, прошедшего специальную подготовку; на лице застыла маска ледяного, хирургического спокойствия.

Их разделяло не больше пятнадцати метров. Пятнадцать метров мокрой глины, чужих фамильных склепов и тяжелого, удушливого запаха смерти.

Их взгляды встретились.

Это был первый прямой визуальный контакт. Без посредников, без телефонных трубок, без официальных меморандумов.

Серые, лишенные тепла глаза Воронцова впились в лицо Агницы. Он сканировал ее с точностью оптического прицела: отметил прямую линию плеч, идеальный узел светлых волос, сухие глаза без единого следа слез и пальцы, плотно сжатые в карманах. Он не пытался подавить ее взглядом — он проверял ее на прочность. Проверял, сломалась ли оксфордская отличница под грузом катастрофы, или внутри этой хрупкой женской фигуры действительно скрыт тот же несгибаемый стержень, что был у ее отца.

Агница не отвела глаз.

Внутри у нее все сжалось в тугой, раскаленный узел, но внешне ее лицо осталось маской абсолютного презрения. Она смотрела на человека, который за двенадцать часов до этого запустил процедуру ликвидации ее семьи. На государственного хищника, чья подпись стояла под ультиматумом о банкротстве.

Между ними вспыхнуло то особое, опасное напряжение, которое возникает только между равными умами. Это не была банальная ненависть жертвы к палачу. Это был сапиосексуальный клинч: признание смертоносного потенциала противника. Воронцов видел перед собой женщину, готовую биться насмерть за свой суверенитет; Агница видела мужчину, чей масштаб превосходил всех лондонских королевских адвокатов вместе взятых.

Воронцов медленно, едва заметно наклонил голову. Это не был жест вежливости или скорби. Это был протокольный поклон дуэлянта перед тем, как поднять шпагу.

Фиксация начала войны.

— Агния Олеговна, — раздался за ее правым плечом глухой, сиплый голос.

К ней неслышно подошел Сергей Багров. Начальник службы безопасности отца, ветеран контрразведки с перебитой переносицей и цепким, тяжелым взглядом из-под нависших бровей, встал так, чтобы широкой спиной перекрыть линию обзора со стороны Воронцова.

— Не смотрите на него, — тихо, одними губами проговорил Багров. — Здесь слишком много лишних ушей. Смирновские прислали трех наблюдателей, они стоят у колумбария. Ждут, когда начнется драка.

— Что Воронцов делает на похоронах, Сергей? — спросила Агница, не поворачивая головы.

— Демонстрирует флаг, — ответил безопасник. — Показывает Смольному и силовикам, что актив перешел в его разработку. Но я подошел не за этим. Возьмите. Быстро. Спрячьте в перчатку.

Багров сделал вид, что подает ей траурную еловую ветвь, но его огрубевшая ладонь переложила в руку Агницы тяжелый, ледяной предмет.

Пальцы обожгло металлом.

Это был массивный серебряный кулон на толстой якорной цепи. Ее детский оберег — старинный нательный медальон с гравировкой родового герба, который отец снял с нее перед отъездом в Англию. Металл хранил царапины: задняя крышка была грубо вскрыта и закручена обратно мелким часовым винтом.

— Я снял его с шеи Олега Константиновича на яхте, — прошептал Багров прямо в капюшон ее пальто. — До того, как каюту опечатали эксперты Следственного комитета. Внутри чип с криптозащитой. Ваш отец сжимал этот кулон в кулаке, когда умирал.

Сердце Агницы пропустило удар:

— Что там записано?

— Зашифрованный протокол личной встречи. Название архивного тома — «VORONTSOV_ACQUISITION_19.10». Дата совпадает с днем гибели отца. Никому не отдавайте его, Агния. Ни Шестакову, ни тем более Воронцову. Если этот чип попадет в руки прокуратуры — вас арестуют прямо на выходе из Лавры.

Агница крепко сжала кулон в кулаке. Острые грани серебра впились в ладонь сквозь тонкую кожу перчатки, возвращая ощущение ледяной, предельной концентрации.

Она резко повернула голову обратно к ограде юсуповского склепа.

Там уже никого не было.

Только мокрый гранит старинных плит, косые полосы падающего снега и темная фигура Воронцова, быстро удаляющаяся по боковой аллее к выходу на набережную.

Через полминуты из-за кирпичной монастырской стены донесся низкий, утробный рокот двенадцатицилиндрового двигателя бронированного Maybach. Машина плавно тронулась с места, взрезая колесами снежную кашу, и растворилась в бесконечном петербургском тумане.

Позади заскрипели брезентовые канаты. Гроб Олега Раевского с глухим, чавкающим звуком опустился в холодную балтийскую глину.

Первая горсть земли с сухим стуком ударила по крышке.

Агница не стала бросать ком земли. Она развернулась на каблуках и пошла к выходу, сжимая в кармане отцовский кулон.

Траур закончился. Завтра в десять утра на Английской набережной начнется война.

Глава 3. Овердрафт и ультиматум

В десять утра над Английской набережной стоял рассеянный свинцовый свет.

За трехметровыми арочными окнами зала заседаний тяжело дышала Нева. Ветер с Маркизовой лужи гнал по мутной воде рваные ледяные поля; они с глухим скрежетом терлись о гранитные спуски, мимо которых в сером мареве угадывались хищные контуры Адмиралтейских верфей.

Внутри исторического особняка Раевских, построенного еще при Александре I и пережившего три революции, царила стерильная, похоронная тишина. Ее нарушал лишь мерный стук секундной стрелки напольных часов Boulle из темного палисандра с бронзовыми накладками да неровное, сдавленное дыхание людей, сидевших за столом.

Семиметровый стол для переговоров, вырезанный из единого массива кавказского ореха, напоминал плацдарм перед началом артиллерийской подготовки.

Агница Раевская сидела во главе стола — в высоком вольтеровском кресле с тисненой темно-зеленой кожей, которое последние тридцать лет занимал ее отец.

Она не стала менять привычек. На ней был темно-синий брючный костюм от Toteme из тяжелого матового крепа, идеально державший архитектурную линию плеч. Белоснежный воротник сорочки был глухо застегнут под горло, скрывая ключицы. Волосы — собраны в гладкий узел на затылке с такой безупречной строгостью, что казались отлитыми из светлого янтаря. На левом запястье холодно поблескивал золотой корпус Cartier Tank на черном аллигаторе.

Перед ней лежали три предмета: закрытый титановый ноутбук, тяжелая перьевая ручка Montblanc с золотым пером и бархатный футляр, внутри которого покоился отцовский серебряный кулон, переданный вчера Багровым на Никольском кладбище.

По обе стороны стола сидели девять директоров правления ПАО «Северный Транзит».

Мужчины в костюмах Brioni и галстуках Hermès выглядели так, будто провели последние сорок восемь часов в подвале следственного изолятора. Первый вице-президент по стивидорным операциям Казанцев непрерывно промокал взмокшую шею шелковым платком, оставлявшим на белом воротничке серые следы. Главный финансовый директор Громов, человек с лицом цвета сухого гипса, нервно перебирал распечатки банковских проводок.

Справа от Агницы сидел нотариус Шестаков. Он не выпускал из рук кожаный портфель с гербовой печатью, то и дело поправляя сползающие очки в титановой оправе.

— Агния Олеговна, вы не понимаете масштаба катастрофы, — сиплым, сорванным шепотом заговорил Казанцев, бросив затравленный взгляд на бронзовые часы. Стрелки показывали 09:58. — До появления ликвидационной комиссии две минуты. ВТБ и Газпромбанк в восемь утра отказали в пролонгации внутридневных овердрафтов. Все расчетные счета холдинга в режиме стоп-листа. Нам нечем платить диспетчерским службам порта, нечем рассчитываться с буксирным флотом. Если через час мы не начнем погрузку танкеров на втором районе, судовладельцы выставят демередж. Это банкротство, Агния! Прямое, немедленное конкурсное производство!

— Выпейте воды, Виктор Сергеевич, — отозвалась Агница, даже не повернув к нему головы. Ее взгляд был прикован к закрытым дубовым дверям в противоположном конце зала. — Паника в совете директоров снижает капитализацию быстрее, чем отзыв банковской лицензии.

— Какая к черту капитализация?! — взорвался Громов, нервно стукнув костяшками по столу. — Воронцов скупил весь пул долговых расписок! Он держит шорт на сорок шесть миллиардов! Если мы сегодня до семнадцати ноль-ноль не подпишем план добровольной конвертации долга в акции, в Арбитражный суд уйдет заявление о признании холдинга несостоятельным. Нас вышвырнут отсюда с волчьими билетами, а следователи возбудят дело по преднамеренному банкротству! Мы должны пойти на его условия. Другого выхода нет!

Агница медленно перевела на финансового директора взгляд своих серо-стальных глаз.