Не буди во мне графиню

– Ничего, – честно сказала я. – Как будто всё стёрли. Просто пустота.

Это было не совсем правдой, но объяснять правду было слишком сложно. Что я могла сказать? Я не Элизабет. Я из другого мира. Я не знаю, как здесь оказалась.Мэри решила бы, что я сошла с ума. И, возможно, была бы права.

Мы медленно пошли обратно к кровати. Я опиралась на её руку и смотрела под ноги – на тёмный паркет, на ковёр с вытертым узором. Чужие ноги, чужие шаги.

– А как зовут графа? – спросила я, когда мы дошли. – Его полное имя?

– Ричард Меллингтон, госпожа. Граф Меллингтон.

– А он... давно здесь живёт? В этом поместье?

– Всю жизнь, госпожа. Это родовое гнездо Меллингтонов. Ему принадлежат земли отсюда и до восточного леса. А за лесом – уже другие владения.

Я села на кровать, чувствуя, как от ходьбы кружится голова. Ричард Меллингтон. Родовое гнездо. Земли до восточного леса.Крупицы информации, которые нужно было собрать воедино.

– А где мы находимся? – спросила я. – Если смотреть на карту?

Мэри нахмурилась, но ответила:

– Почти в центре Велларии, госпожа. До столицы – день пути на лошадях. Может, чуть больше. Люмен к северу отсюда, за холмами.

Люмен. Столица. День пути на лошадях. Значит, мы не в глуши. Значит, здесь есть люди, города, дороги. И, возможно, ответы.

– Спасибо, Мэри, – сказала я.

Она кивнула и вышла, унося пустую чашку. Я осталась одна.

Итак, что я знаю? Я в Велларии. В поместье графа Ричарда Меллингтона. Мы почти в центре страны, недалеко от столицы. Сейчас поздняя осень, ноябрь. Вчера Элизабет вышла замуж, выпила лаунданум и умерла. А сегодня утром я открыла глаза в её теле.

Я посмотрела на свои руки. Тонкие пальцы, кольцо с тёмным камнем. Чужие руки. Чужая жизнь.

И я даже не знаю, с чего начать.

Глава 5

На следующее утро пришёл доктор. Он осмотрел меня – уже привычно, без удивления, – и на этот раз лицо у него было почти довольным.

– Пульс ровнее, – сказал он, убирая пальцы с моего запястья. – Дыхание чистое. Глаза реагируют как положено. Что ж, госпожа, могу разрешить вам вставать. Если почувствуете силы – можете даже спуститься к ужину. Лёгкому, – подчеркнул он. – Бульон, немного хлеба, возможно, варёная курица. Никакого вина, никаких пряностей. И не переутомляйтесь.

Он ушёл. Я осталась сидеть на кровати, глядя на окно. За стеклом было серо, но дождь прекратился. Сад выглядел чуть менее унылым, чем вчера.

Спуститься к ужину. К нему. К графу.

От одной этой мысли внутри всё сжималось. Но сидеть в этой комнате, в четырёх стенах, с чужими мыслями и чужими воспоминаниями, было невыносимо. Мне нужно было увидеть дом. Услышать разговоры. Понять, как здесь живут.

К вечеру я почувствовала, что действительно могу встать. Мэри помогла мне одеться – в тёмное платье, простое, без кружев. Я посмотрела на себя в зеркало. Бледное лицо, тёмные волосы, чужое отражение. Я отвела взгляд.

Столовая оказалась большой, с высоким потолком и длинным столом, за которым могли бы уместиться человек двадцать. Сейчас на нём было накрыто только два прибора – в противоположных концах. Граф уже сидел. Увидев меня, он поднялся – коротко, почти незаметно, – и снова сел.

– Доктор сказал, что вам лучше, – произнёс он ровно.

– Да, – ответила я. – Спасибо.

Я села на своё место. Передо мной стояла тарелка с бульоном, ломоть хлеба, кувшин с водой. И приборы. Много приборов. Ножи, вилки, ложки – некоторые я узнавала, некоторые нет. Я смотрела на них и чувствовала, как холодеют пальцы.

Что из этого чем едят?

Граф взял свою ложку. Я взяла свою – и едва не уронила, потому что рука дрожала.

– Вы в порядке? – спросил он, не поднимая глаз от тарелки.

– Да. Просто... – Я положила ложку обратно. – Я не помню.

Он посмотрел на меня.

– Что не помните?

– Ничего, – сказала я. – Я не помню, как вести себя за столом. Какие приборы брать. Что говорить. Как... – Я замолчала, чувствуя, как краска заливает лицо. – Я не помню манер. Совсем.

Граф отложил ложку. Смотрел на меня долго, внимательно. В его глазах не было насмешки – скорее что-то похожее на усталое любопытство.

– Вы серьёзно? – спросил он.

– Серьёзно.

Он помолчал. Потом вздохнул – тихо, почти неслышно.

– Вилка слева, нож справа, – сказал он коротко, кивнув на приборы. – Ложка для супа. Остальное – по ходу. Если что-то подадут и вы не будете знать, что с этим делать, – не берите. Никто не умрёт, если вы пропустите одно блюдо.

Я кивнула. Взяла ложку – правильно, как он показал, – и попробовала бульон. Он был тёплым и почти безвкусным, но горло отозвалось благодарностью.

Некоторое время мы ели молча. Я старалась не смотреть на него, но чувствовала его взгляд – редкий, осторожный, будто он проверял, не сделаю ли я что-нибудь странное.

– Я должна кое-что рассказать вам, – сказала я наконец, отложив ложку. – О том, что я помню. Или, вернее, чего не помню.

Граф поднял брови, но не перебил.

– Я помню... сон, – начала я. – Странный сон. Будто я – другой человек. В другом мире. Там были... – Я запнулась, подбирая слова. – Высокие дома. Машины. Свет, который зажигался без огня. Люди, которые говорили по-другому. Я жила там. У меня была... своя жизнь. Свои мысли. Своё имя.

Я посмотрела на него. Он слушал, и лицо у него было непроницаемым.

– Возможно, это лекарство, – сказала я. – Лаунданум. Возможно, он вызвал эти видения. Но ощущение такое... – Я замолчала, пытаясь найти слова. – Такое, будто я действительно прожила ту жизнь. Долго. Годами. И помню её – частично. Обрывками. Но помню.

Граф откинулся на спинку стула. Смотрел на меня с сомнением – не злым, а усталым.

– Вы хотите сказать, что помните чужую жизнь, но не помните свою? – спросил он.

– Да.

– И вы утверждаете, что так на вас повлиял лаунданум?

– Не знаю. Может быть.

Он помолчал. Потом медленно покачал головой.

– Я слышал о том, что опий может вызывать видения, – сказал он. – Но не такие. Не... – Он обвёл рукой воздух, будто искал слово. – Не целые жизни. Это звучит как безумие, Элизабет.

– Я знаю, – тихо сказала я. – Но это правда.

Он смотрел на меня долго. В его глазах боролись недоверие и что-то ещё – возможно, жалость. Или надежда, что я всё-таки играю, и всё это можно объяснить проще.

– Хорошо, – сказал он наконец. – Допустим. Допустим, вы помните чужую жизнь. Но тогда... – Он подался вперёд. – Что вы помните о своей? О том, что было до того, как вы выпили настойку?

Я опустила глаза.

– Ничего, – призналась я. – Совсем ничего. Ни детства, ни отца, ни... вас. Всё, что было до настойки, – как чистая страница. Я знаю только то, что мне рассказали. Мэри. Доктор. Вы.

Граф молчал. Я слышала, как тикают часы где-то в глубине дома. Как потрескивают свечи. Как тихо звенит посуда под руками слуг.

– Я не помню, как есть, – сказала я, кивнув на приборы. – Как говорить. Как вести себя. Я не знаю, что здесь принято, а что нет. И я... – Я запнулась. – Я прошу вас. Помогите мне. Хотя бы немного. Пока я не вспомню. Или пока не научусь заново.

Граф смотрел на меня. Долго. Очень долго. Потом медленно покачал головой.

– Я уже сказал вам про вилку и нож, – произнёс он сухо. – Этого достаточно на сегодня. Остальное... – Он помолчал. – Остальное придёт само. Или не придёт. Я не учитель, Элизабет, и не нянька. У меня есть дела поважнее, чем объяснять взрослой женщине, как держать ложку.

Он поднялся из-за стола.

– И ещё, – добавил он, глядя на меня сверху вниз. – Всё это... – Он обвёл рукой воздух. – Ваш сон. Чужая жизнь. Потерянная память. Выглядит очень странно. Слишком странно, чтобы быть правдой. Я не знаю, что с вами произошло и что вы задумали, но я не собираюсь делать вид, что верю в россказни о других мирах.

– Я не жду, что вы поверите, – тихо сказала я. – Я просто хочу, чтобы вы знали. На тот случай, если... если я что-то сделаю не так.

– Не так? – Он усмехнулся без веселья. – Вы уже сделали «не так». Два дня назад. Когда выпили целый флакон лаунданума.

Он направился к двери, но на пороге остановился.

– До ужина вы спустились без приключений, – сказал он, не оборачиваясь. – Завтра попробуйте так же. Если что-то будет непонятно – спросите у Мэри.

И вышел.

Я осталась одна за длинным столом, перед остывшим бульоном и множеством приборов, назначения которых не знала. Свечи тихо потрескивали. Где-то в глубине дома ходили слуги.

Что ж, – подумала я. – По крайней мере, он не соврал. Он действительно не верит.

Я взяла ложку и доела бульон. Потом встала, аккуратно отодвинув стул, и пошла к двери – медленно, держась за стену. Ноги ещё были слабые. Но шли.

Глава 6

На следующее утро я проснулась сама, до того, как Мэри отодвинула штору. Лежала и слушала, как за окном возятся птицы – значит, дождь не идёт. Уже что-то.

Тело на этот раз слушалось лучше. Голова не кружилась, когда я села. Ноги, опущенные на пол, были холодными, но крепкими. Я дошла до окна без опоры на стену – медленно, но сама. За стеклом сад был всё таким же серым и голым, но в воздухе чувствовалась перемена: туман стал тоньше, и сквозь него проглядывало бледное, водянистое солнце.

– Госпожа, – Мэри появилась в дверях с платьем в руках и всплеснула руками, увидев меня у окна. – Вы уже встали! А я хотела помочь...

– Я сама, – сказала я. – Почти сама.

Она помогла мне одеться – на этот раз в тёмно-зелёное, тоже простое, но с чуть более высоким воротом. Причесала. Я смотрела в зеркало на чужое лицо и уже почти привыкла к нему. Почти.

– Мэри, – сказала я. – А что... что обычно делают за завтраком? Я имею в виду – о чём говорят? Как себя ведут?

Она замялась, будто вопрос был странным, но ответила:

– Как обычно, госпожа. Граф не любит, когда за столом много болтают. Но и молчать всё время не велит. Спрашивает о делах, о доме. – Она помолчала. – Вы раньше... редко с ним разговаривали. Совсем редко.

Раньше.Я кивнула. Значит, Элизабет молчала. Что ж, это хотя бы объясняло, почему он так удивлялся каждому моему слову.

В этот раз мы спустились не в большую столовую, а в меньшую комнату – с одним окном, камином и круглым столом на четыре персоны. Граф уже сидел. Перед ним стояла чашка, и в воздухе пахло чаем с лепестками роз и щепоткой соли – странный запах, но, как я уже поняла, здесь такой любили.

– Доброе утро, – сказал он, поднимая глаза. – Доктор будет доволен. Вы уже ходите без провожатых.

– Почти, – ответила я, садясь. – Держусь за стены.

Он коротко усмехнулся – почти незаметно – и вернулся к своей чашке.

Завтрак был простым: хлеб, масло, варёные яйца, тонкие ломтики холодного мяса. Я взяла вилку, вспомнила вчерашний урок, и на этот раз рука почти не дрожала. Граф наблюдал за мной краем глаза, но ничего не сказал.

Некоторое время мы ели молча. Я уже начала думать, что так всё и пройдёт – в тишине, под потрескивание камина, – когда он отставил чашку и заговорил.

– Нам нужно кое-что обсудить, – произнёс он ровно. – О том, что будет дальше.

Я подняла глаза.

– Я слушаю.

– У нас медовый месяц, – сказал он. – По здешним обычаям первую неделю после свадьбы молодожёнам позволено оставаться в доме наедине. Никаких визитов, никаких гостей. Время, чтобы... – он помолчал, подбирая слово, – привыкнуть друг к другу.

Привыкнуть друг к другу.Я едва не усмехнулась. С таким же успехом можно было привыкать к каменной стене.

– Но неделя заканчивается, – продолжал он. – И к её концу нам придётся начать выезжать. Принимать гостей. Наносить визиты. Иначе о нас пойдут разговоры, а разговоров я не люблю.

Я кивнула. Это было понятно. В любом мире, в любую эпоху люди судачили.

– И есть ещё одно обстоятельство, – сказал он. – Я получил уведомление. К нам собираются гости. Мадам Морифилд с супругом – она из старинного рода, с ней приходится считаться. И с ней – две её приятельницы. – Он сделал паузу. – Они приедут в конце недели. Возможно, на несколько дней.

– Хорошо, – сказала я, хотя внутри всё сжалось. Гости. Разговоры. Правила, которых я не знаю.

– Хорошо? – переспросил он, приподняв бровь. – Вы даже не спросите, кто они?

– Я их не знаю, – ответила я. – Я ведь приехала сюда только после свадьбы. До этого мы с вами вообще не виделись. Так что мне всё равно придётся знакомиться. Как и с вами.

Он помолчал, глядя на меня. Потом кивнул – медленно, будто принимая к сведению.

– Мадам Морифилд – женщина острого ума и ещё более острого языка, – сказал он. – Она любит задавать вопросы. И запоминает ответы. С ней вам нужно быть осторожной.

– А с её приятельницами?

Он вдруг замолчал. Это было заметно – он не просто сделал паузу, а именно замолчал, будто наткнулся на что-то внутри себя. Поставил чашку. Посмотрел в