Последний удар гонга

— Почему ты не позвонила? Почему не написала? Почему не сказала? — злюсь, ярость внутри сейчас выйдет наружу необъятным гневом на нас обоих.

У меня мог бы быть двенадцатилетний ребенок, но вместо этого я стою на чужой кухне, зажимаю чужую жену и увести хочу ее, когда подонок-муж почти при смерти.

— Зачем? Чтобы ты сказал, что я все выдумала, и попросил перестать унижаться? — она резко поднимается, выплевывая фразу мне в приоткрытый рот. Помнит. Помнит каждое слово, интонацию.

— Гермиона, ты сделала аборт, убила наше дитя! Ты скрыла от меня факт беременности, ты… — хочу продолжить, но получаю пощечину.

— Это не твоё дело. Ты вообще знать об этом не должен был.

Как дать бы. Не должен. Это мог быть мой ребенок. Но что уже вспоминать. Больше десятка лет прошло. Я был неправ. После вернулся, хотел ее забрать, но оказался лишним на празднике жизни. Она уже замужем за перспективным боксером, есть двое детей…

Мы все еще стоим прижатые друг к другу, пальцами нащупываю пуговицы на своей рубашке, но не могу расстегнуть и, отрывая их, освобождаю шею. Взгляд Гермионы будто изменился. Прохожусь по телу, черт, она же без белья, точно без него. От таких мыслей я сам не замечаю, как возбуждаться начинаю. На щеках румянец проступил, видимо почувствовала тоже мое напряжение в штанах. Если бы кто-то не постучал в дверь, я бы ее прямо на том столе уложил. Отстраняюсь, уточняя, ждет ли она кого-то. Получив отрицательный кивок, иду к двери.

Открываю дверь, на пороге стоит какая-то мелкая девица и, заглядывая мне за плечо, пытается протиснуться в дом.

— Вам кого, — рявкаю я, понимая ее цель.

— А мистер Брэддок дома? Мне к нему нужно, — выставляю руку, чтобы та не смогла пройти, и понимаю, что моя ладонь размером почти с ее голову. Этот ублюдок уже на детей смотрит, что ли?

— Мистер Рон Брэддок здесь больше не появится. И перестала бы таскаться по женатым мужикам, — выталкиваю ее за порог. Грубо, но мне плевать. Не хочу доводить Гермиону еще больше.

— Очередная подстилка? Нужно было впустить. Вдруг отсосала бы так, что он на ноги поднялся бы, — смотрю на безэмоциональное лицо и не узнаю ее.

Где моя жизнерадостная Гермиона, хочется спросить. А после дать самому себе оплеуху своей же битой. Где, где? На углу Стэйт-стрит и Йель-авеню, где ты, идиот, разозлился, что она не хочет ехать с тобой во Францию. Бросил ее и укатил в свое светлое будущее.

*Рон*

Что, черт возьми, происходит… Я ничего не чувствую. Ни-че-го… Ты слаб и ничтожен, а ОН сейчас здесь, с твоей женой. Но она не позволит. Никогда не позволяла приблизиться. Потому что любит меня. А есть ли за что? За то, что я… детей воспитываю от этого идиота. За то, что ни разу, ни слова не сказал Гермионе об этом и не сообщил, что знаю её секрет.

Сука, где они? Почему так долго нет? Он на ноги должен меня поставить. Лучший врач Чикаго, мать его.

Опять кто-то звонит… Агния, тупая шлюха, неужели непонятно, что звонить домой женатому мужчине запрещено. Дура безмозглая. Блядь, что там бьётся, почему она кричит и плачет?

— М-м-м… — ни слова не могу произнести…

Почему Гермиона ушла и не возвращается? Не могла же она меня бросить?

Осознание беспомощности ударило тяжёлой деревянной балкой, не давая надежде пробиться сквозь бетонную стену ненависти, что выросла в миг, стоило мне столкнуться с трудностями. Я слышу всхлипы жены в гробовой тишине после крушения посуды и чего-то ещё. Слух напрягаю на максимум. Дверь в спальню открыта, и я пытаюсь расслышать, что этот ублюдок хочет от моей женщины. Но слышу лишь приглушённое «Драко», «не могу». Что она не может?! Если он пытается мою жену склонить. Нет, не может. Он бросил ее. Бросил беременную… Не позволит Гермиона так с собой поступить.

Лёжа в одиночестве в спальне, где обычно я развлекался, меня накрывает депрессивная волна отчаяния. Знаю, что этот ее друг детства недолюбливает меня. Но кто виноват, что он уехал, бросив свою девушку здесь? Кто виноват, что она, видимо, и не любила его вовсе, раз не смогла простить отъезд, а мне из раза в раз прощала все?

В гостиной зашумела посуда, видимо, делает чай или кофе. Мне, наверное, принести хочет. Главное, чтобы привела нормального врача. Этот недоумок даже не осмотрел меня толком. Ловлю себя на мысли, что впервые испытываю отвратительное чувство — ревность. Гермиона моя, и никто, НИКТО не смеет приближаться к ней. Давай, Рон. Ты, сука, Рон Брэддок, ты и не из таких передряг выкарабкивался. Ну. Давай. Ты точно встанешь. Просто закрой глаза. Это сон.

Дурацкий сон. Я проснусь, а рядом жена. Дети. Все будет хорошо.

*Драко*

Я прошу налить мне немного бурбона и сделать кофе, сказав, что поднимусь к Рону и проверю полностью его тело. Сам же просто хочу посмотреть в глаза человеку, что методично убивал искренность и жизнь в Гермионе. Пока иду по лестнице, вспоминаю прошлое. Хотелось бы сказать, что ее выбор избавиться от нашего ребенка я принял с холодной головой, но нет. Я разгромил подпольный клуб и до смерти напугал бутлегеров [2]. Единственное, что мне хотелось сделать — придушить Гермиону собственными руками, а потом возможно и с собой сделать что-то. Доза алкоголя в моем организме, кажется, стала превышать количество собственной крови. И я без памяти просто упал у себя дома.

Проснулся я почти через сутки. Ну или пришел в себя. Навязчивая идея, что Гермиона меня предала набатом выбивала любую адекватную мысль. Не зная, где искать самую невыносимую и пленительную одновременно женщину, пошел к ее родителям. Судя по их лицам, выглядел я не самым лучшим образом. Я узнал, что она замужем, что у нее дети. Две девочки. Ярость с новой силой меня перемалывала, дробя остатки чувств к девушке, словно жернова высокогорный африканский кофе. Я понять не мог. Как Гермиона посмела не просто согласиться с расставанием, не сообщить о своих намерениях, но ещё и посмотреть на другого мужчину, выйти замуж, родить ему детей. Конечно, где живёт моя предательница, мне не сказали. Но мать ее настоятельно просила не трогать настрадавшуюся дочь. Что ж. Недостаточно она страдала. Ещё немножко должна. Не отстану я, пока не поговорю и не заставлю молить о прощении… Найти тогда ещё не самого известного боксера было не так-то просто в большом городе, но мое природное обаяние и двадцать долларов решили вопрос практически мгновенно.

Я надел непримечательный твидовый костюм и кепку восьмиклинку, чтобы затеряться в толпе. Сел на лавку через дорогу от входа в дом и принялся смотреть на свежий выпуск «Чикаго трибьюн», следя на самом деле за прохожими. Ко входу подъезжает автомобиль, а я немного опускаю газету, чтобы глаза могли увидеть все.

Это Гермиона и ее муж. Он первым вышел из авто, волосы были огненного цвета, практически красного, особенно в лучах полуденного солнца. Я готов был сорваться с места, чтобы подбежать и утащить свою первую любовь за угол, где… сам не знаю, что бы сделал с ней. Конечно, не причинил бы физической боли. Как? Морально, не знаю. Вряд ли бы сдержался и не испепелил ее тирадой о том, что она поступила неправильно. По отношению ко всем. Внутренние метания я отодвинул в сторону и встал со скамьи, когда увидел, что она с сидений берет маленького ребенка, рассмотреть лицо девочки не смог, потому что на ней было подобие капюшона, но глаза… глаза Гермионы светились, словно изумруды в солнечных лучах, когда она смотрела на дитя. Улыбка, искренняя и добрая. Всё такая же, как была во время наших с ней отношений. Гермиона передает ребенка отцу, даже сквозь оживленные улицы я слышу его громкий смех. Потом она берет вторую дочку и идёт с остальными к двери. Мне безумно хотелось подойти, посмотреть на детей, хотелось надеяться, что они похожи именно на Гермиону, потому что внешность мужа мне показалась слишком отталкивающей… Я так и остался стоять посреди улицы между снующих туда-сюда людей. Гермиона, будто чувствуя что-то, обернулась. Не знаю, увидела ли, узнала ли, но так быстро я ещё никогда не пытался скрыться.