Крестовские башни. Два стража у Рижской заставы

Крестовские башни. Два стража у Рижской заставы

Глава 1. Тяжёлые и неказистые

У красоты бывает вкус, а у пользы — вес.

Крестовские водонапорные башни были полезны. Именно поэтому — тяжелы. Именно поэтому их невзлюбили.

Построили их в 1892 году— в рамках большой реконструкции Мытищинского водопровода. Две. Из красного кирпича. Одна напротив другой, по обе стороны Ярославского шоссе, там, где сегодня шумит Рижская площадь и проходит Третье транспортное кольцо. Диаметр — двадцать метров. Высота — сорок. Не башни — крепости. Не крепости даже — осадные орудия, поставленные на землю и накрытые сверху.

Автор — русский архитектор немецкого происхождения Максим Карлович Геппенер. Родился 4 июня 1848 года. Член Московского архитектурного общества. Специалист по промышленной архитектуре— тому делу, которое редко попадает в восторженные путеводители, но без которого город не живёт ни дня. Водопровод, канализация, насосные, депо, училища, богадельни. Всё то, что работает. Всё то, что замечают только тогда, когда оно ломается.

Коллеги отмечали у Геппенера один устойчивый почерк: конструкции тяжеловесныи угрюмы. Он не искал лёгкости. Он искал прочности. Он строил так, будто Москве предстоит жить вечнои голодать — никогда.

И вот Крестовские башни встали.

Сорок метров. Красный кирпич. Пять нижних этажей — жилые и служебные помещения, контрольная станция водомеров. В верхнем ярусе — два резервуара по 1850 кубических метровкаждый. Между башнями — ажурный мостик, тонкая металлическая нить, перекинутая через Ярославское шоссе. Через ту самую дорогу, по которой шли обозы, ехали извозчики, а спустя десятилетия поедут трамваи и автомобили. Для проезда под этим мостиком оставалось двенадцать метров. Двенадцать! На главной дороге, ведущей к Ярославлю, к Троице-Сергиевой лавре, к северу. Двенадцать метров между двумя сорокаметровыми исполинами.

И вот тут началось то, что в архитектуре случается чаще, чем принято думать: спор не о качестве — о вкусе.

Башни получились толстыми. Из-за этого они казались приземистыми, будто вросли в землю. Из-за этого — низкими, хотя сорок метров по тем временам были высотой серьёзной. Архитекторы писали: несоразмерны. Непропорциональны. Портят всю перспективу Первой Мещанской улицы, упирающейся прямо в площадь Рижского вокзала. Проще говоря: стоят на видном месте и не украшают.

А горожане — они ведь смотрят не глазами архитектурного общества, они смотрят глазами прохожих— увидели в этих двух краснокирпичных крепостях совсем другое. И сравнили. Не с Софийским собором. Не с Кремлём. Не с чем-то возвышенным.

Они сравнили башни Геппенера с Бутырской тюрьмой.

И, если честно, что-то общее было. Тот же красный кирпич. Та же замкнутая, тяжёлая, многоглавая стена. Тот же вид учреждения, в которое не ходят по своей воле. Один — по воду. Другой — по приговору.

Так родилась формула, которая будет ходить за Крестовскими башнями все их недолгие годы:

«Тяжелы и неказисты».

Вдумайся в эти два слова. Не «безобразны». Не «уродливы». Неказисты— то есть некрасивы по мелочи, неканоничны, негладки. Это слово не отрицает ни пользы, ни труда. Оно как раз и означает: работает — а глаз не радует. Не тот случай, когда строили на площадь. Тот случай, когда строили на совесть, — но совесть в тот сезон оказалась не в моде.

Их поставили у самой Рижской заставы — там, где сходятся Первая Мещанскаяи Ярославское шоссе. Они врезались в панораму как два крепких мужика, случайно вставших посреди бального зала. Не потому, что зал их не достоин, — а потому, что они не умели иначе: встать прочно, занять своё, держать свой вес и не двигаться.

Они и не двигались. Пятьдесят лет.

А то, что их невзлюбили и спорили о них с самого начала, — это, в общем, мелочь. Мелочь, которая всё решит. Потому что спор о вкусе — самый опасный. Он ничего не стоитсегодня и всё решаетзавтра. Сегодня — неказисто. Завтра — лишнее. Послезавтра — снести.

Но до этого послезавтра — целая жизнь. Целая история. Вода. Мытищи. Насосная станция. Музей. Канал. Война. И Москва, которой всегда нужна вода— и которая всегда не любит тех, кто её приносит.

Об этом — дальше.

Глава 2. Вода для Москвы

Чтобы понять, зачем поставили эти две тяжёлые башни, надо начать не с них. Надо начать с жажды.

Москва пила из рек — из Москвы-реки, из Яузы, из прудов, из колодцев. И травилась. Столетиями. Вода из Москвы-реки была мутной, грязной, с примесью всего, чем жил и во что сбрасывал город. Колодцы давали воду, но не всегда чистую, и никогда — в достатке. Пожары выкашивали улицы, потому что нечем было тушить. Эпидемии косили людей, потому что нечего было пить.

Так было до конца XVIII века. А потом Москва начала расти— и расти быстро.

И тут вспомнили про Мытищи.

Ключи под Мытищами били издавна. Чистые, светлые, обильные — они считались в народе целебными, и не зря: вода из мытищинских источников была мягкой, почти без примесей. Ещё Екатерина IIобратила на них внимание, повелев устроить водопровод, чтобы подать эту воду в Москву. Вода шла по подземному кирпичному каналу — громадному, рукотворному, длиной в двадцать вёрст. Отсюда всё и пошло: Мытищинский водопровод, первая в городе система централизованного снабжения. Вода шла самотёком— по уклону, без насосов, медленно, но надёжно.

Но шло время. Москва росла. Ей требовалось больше водыи выше напора. Старый канал не справлялся. И в 1880–1890-х годах город взялся за большую реконструкциюМытищинского водопровода.

Вот тут и появляются башни.

Геппенер строил их в 1892 году. Смысл был прост, и в нём — вся инженерия того времени.

Воду поднимали из Мытищ на Алексеевскую насосную станцию— мощную, паровую, шумную, там, где сегодня Алексеевский район и станция метро «Алексеевская». Оттуда, уже с приданным давлением, вода шла в Москву. И вот где-то на полпути между насосной и центром — там, где дорога входила в город у Рижской заставы— нужно было поставить резервуары, чтобы:

Во-первых, накопить запас. Город потребляет воду неравномерно: утром — пик, днём — спад, ночью — минимум. Насосная не могла мгновенно менять режим. Резервуар сглаживалэти волны. Набрал за ночь — отдал утром.

Во-вторых, дать нужный напор. Вода в резервуаре, стоящем на высоте сорока метров, приобретала энергию, которой потом можно было подавать её самотёкомв центральные районы — в Замоскворечье, в Китай-город, в Кремль. Без насосов, без электричества, без паровых машин. Просто — высота.

Вот зачем нужны были два сорокаметровых кирпичных исполина.

И вот как они работали.

В верхнем ярусе каждой башни — резервуар на 1850 кубических метров. Это почти две тысячи тонн водыв каждой башне. Четыре тысячи тонн на двоих. Поставь их рядом — это как небольшое озеро, поднятое на высоту двенадцатиэтажного дома, и удерживаемое кирпичной стеной.

Пять нижних этажей башен — жилые и служебные. Там жили те, кто обслуживал систему: слесари, механики, смотрители. Там же располагалась контрольная станция водомеров— сердце всей учётной системы водопровода. Оттуда смотрели за расходом воды, оттуда видели, как город дышит— утром жадно, днём спокойно, ночью еле-еле.

Между башнями — ажурный мостик. Тонкая, изящная металлическая перекладина, летящая над Ярославским шоссе. Она соединяла две башни в единое целое: техники ходили по ней из одной в другую, дежурили, следили, дышали над проезжающими обозами. Мостик был единственной изящной детальювсей этой суровой конструкции. И, возможно, единственной, что нравилась критикам.

Так вода из Мытищ шла в Москву. Через Алексеевскую насосную— в крестовские резервуары— и дальше, самотёком, по магистралям, в центр. В дома, в бани, в трактиры, в богадельни, в больницы.

Но тут случилось то, что в больших проектах случается чаще, чем хотелось бы.

Башни оказались недостаточны.

Почти сразу после реконструкции стало ясно: напора не хватает. Москва стремительно росла вверх — появлялись многоэтажные доходные дома, гостиницы, конторы. Пятый, шестой, седьмой этаж — вот уже вода не поднималась. Первые этажи — есть. Верхние — нет. А в старых дворах были пожарные краны— и до них тоже не всегда доходило.

Городская управа вкладывала деньги в Москворецкий водопровод— новый, из Москвы-реки, с Рублёвской насосной станцией. И это был шаг вперёд. Но и он, как выяснится позже, особо ситуацию не переломит. Москве требовался совсем другой источник.

А Крестовские башни остались. Со своей водой, с резервуарами, с дежурными, с контрольной станцией. Они не справлялись в полной мере — но работали. Они не были главной частью системы — но были её честным звеном.

И вот тут случилось второе— уже не инженерное, а городское.

Мытищинский водопровод в целом работал. А Ярославское шоссе стояло.

Между двумя сорокаметровыми башнями, соединёнными ажурным мостиком, оставалось двенадцать метровдля проезда. Двенадцать. На главной дороге на север. Каждый обоз, каждый извозчик, каждая пролётка, каждый трамвай — всё это должно было протиснутьсяв эти двенадцать метров. Утром — пробка. Днём — пробка. Вечером — пробка. Башни не только не радовали глаз — они теперь задерживали движение.

Двойной приговор. Двойная обречённость.

И вот тут-то и начнётся третья история. Городская. Про то, как нужное, но неудобное — убирают.

Глава 3. Геппенер

Есть архитекторы, чьи имена знают все. Их называют на экскурсиях, им ставят памятники, о них пишут книги. А есть архитекторы, чьи имена не знает почти никто — но чью работу видит каждый москвич каждый день. И если первых вспоминают по фасаду, то вторых — по крану с водой в собственной квартире.

Максим Карлович Геппенер — из вторых.

Родился он 4 июня 1848 года. Русский архитектор немецкого происхождения. В этой формуле — вся его судьба. Немецкая основательность, немецкая точность, немецкая склонность к прочному и функциональному— и русская служба, русский город, русская работа на износ и на век. Он не был ни Саввой Мамонтовым, ни Шехтелем, ни Бондаренко. Он был инженером города. Профессия, которой в учебниках обычно отводят полстроки.

Он состоял членом Московского архитектурного общества. Это важно. Это значит, что его знали коллеги, обсуждали его проекты, спорили, критиковали — и всё же утверждали. Потому что за ним стояло главное, что ценит любой город, который хочет жить: надёжность.

Про почерк Геппенера у коллег была одна устойчивая фраза: конструкции тяжеловесны и угрюмы. Не «изящны», не «лёгки», не «воздушны». Угрюмы. Это слово звучит как приговор, но прочитаем его медленно. Угрюмо то, что не улыбается. Что смотрит тяжёлым, ясным, честным взглядом. Что не пытается понравиться. Что несёт свой вес без жалоб и без кокетства. Такие строят не на открытку, а на десятилетия.

Москве рубежа XIX и XX века Геппенер сдал десятки— ноль провалов, ноль аварий, ноль отказов. Он строил то, что работает круглосуточно, что никогда не закрывается на обед:

насосные станции— в том числе Алексеевскую, ту самую, что поднимала воду из Мытищ к Крестовским башням;

трамвайные депо— когда Москва пускала по улицам первый электрический трамвай;

училища и богадельни— потому что город учит и призревает не хуже, чем поит;

канализационные сооружения— потому что нет ничего важнее того, о чём не принято говорить вслух;

и наконец — водонапорные башни, краснокирпичные крепости, которые стояли по всей Москве. О них отдельный разговор.

У Геппенера была простая эстетика: если строение держит тонны водыи служит полвека, оно не обязано быть красивым. Оно обязано быть последовательным. Кирпич — так кирпич. Арка — так арка. Металл — так металл. Ничего лишнего. Ничего придуманного. Ни улыбки, ни ужимки, ни жеманства.

Иногда это читалось как отсутствие воображения. А иногда — как отсутствие позёрства. Разница, между прочим, огромная. И зависит она не от архитектора — от эпохи, которая смотрит.

В 1892 году, глядя на Крестовские башни, Москва сказала: тяжело. неказисто. угрюмо. Пятьдесят лет спустя, глядя на их пустое место, Москва сказала бы, наверное, другое. Но у Москвы, как и у всякого большого города, память короткая, а вкус изменчивый. В 1892 году она хотела лёгкого. Геппенер дал ей прочное. Прочное не сразу нравится. Зато потом — держит.

И вот здесь — самое важное, что нужно понять про этого человека.

Геппенер построил много. Далеко не всё в центре. Часто — на окраинах, там, где город работает, а не гуляет: за Ярославской заставой, в Сокольниках, в Лефортове, у Преображенской заставы, в Марьине, за Калужской заставой. Он строил каркас города, а не его орнамент. Он был архитектором того слоя Москвы, в котором живут настоящие москвичи, — а не того, по которому водят приезжих.

И вот тут — самое главное, что даёт его биография нашей новелле. Геппенер не оставил Москве одного шедевра. Он оставил ей рабочую систему. И потому:

У Крестовских башен есть близнецы.

Не по форме — по руке. Не по функции — по времени. Не в центре — на окраинах. Там, где город строился медленнее и незаметнее, туда рука сноса не дошла. Там, где никто не смотрел на перспективу Первой Мещанской, никто и не спорил о том, хороши ли эти постройки. И потому они — уцелели.

Эта мысль станет осью всей новеллы. Мы вернёмся к ней ближе к концу. Потому что самое удивительное в судьбе Геппенера — не то, что его снесли. А то, что кое-что устояло. И мы знаем, куда прийти, чтобы в это устоявшее посмотреть.

Но до этого — сначала разберёмся, почему сносили. Потому что одно дело — рука сноса. И совсем другое — аргумент, которым эту руку оправдывают.

Глава 4. Никому не нужны

У каждой постройки есть два срока жизни. Первый — физический: сколько простоит кирпич. Второй — смысловой: сколько город будет считать, что она нужна. Обычно второй срок короче первого. И когда он истекает, кирпич ещё стоит — а здания уже нет. Просто его пока не разобрали.

С Крестовскими башнями это случилось в начале 1930-х. От постройки прошло чуть больше тридцати лет. Для кирпича — юность. Для смысла — старость.

Причина была проста и неотвратима: в Москве появилась другая вода.

В 1930-х годах построили канал Москва-Волга— грандиозную гидротехническую систему, соединившую Москву-реку с Волгой. Это была стройка эпохи: миллионы кубометров земли, плотины, шлюзы, водохранилища — Иваньковское, Истринское, Учинское. Волжская вода, мягкая, обильная, надёжная, пришла в Москву и разом сняла вековую проблему. С этого момента городу уже не нужно было поднимать воду из Мытищ, не нужно было накапливать её в крестовских резервуарах, не нужно было гнать её самотёком по старым магистралям.

Канал Москва-Волга работает и сегодня— он по-прежнему остаётся одной из важнейших частей водоснабжения столицы. Это к слову о том, что большие инфраструктурные решения живут долго. Но для Крестовских башен это означало одно: их функция обнулилась.

Сначала в башни въехал музей.

Музей московского городского хозяйства— учреждение, казалось бы, идеально подходящее для такого места. В стенах, где тридцать лет качалась городская вода, рассказывали о том, как устроено городское хозяйство: водопровод, канализация, трамвай, освещение, пожарное дело. Кирпичная крепость у Рижской заставы превратилась в витрину города. Москва смотрела на себя изнутри — и это было по-своему красиво. Не Софийский собор, не Третьяковка. Но тоже важно.

А потом произошло то, что следовало бы назвать роковой рифмой русской истории.

Музей из Крестовских башен перенеслив Сухареву башню. Другое старинное сооружение — на этот раз петровской эпохи, стоявшее на пересечении Садовой и Сретенки. Навигацкая школа, знаменитая башня, воспетая в очерках Гиляровского. И вот сюда — в Сухареву — переехал музей из башен крестовских.

Двум башням, одной — крестовской и водонапорной, другой — сухаревской и петровской, суждено было не пережить 1930-е. Сухареву башню снесли в 1934 году, несмотря на протесты архитекторов, реставраторов и общественности. Снесли, потому что она мешала движениюна Садовом кольце. Тот же аргумент, что и у Крестовских, только на десять лет раньше.

Музей переезжал из башни в башню — и обеих нет.

Это не литературный приём. Это факт. И он говорит о времени больше, чем целая монография.

Но вернёмся к Крестовским. К началу 1930-х они стояли. И у них были защитники.

Нашлись архитекторы, предлагавшие реконструироватьбашни — сохранить, но переделать. Внешний вид их тоже не устраивал: слишком тяжёлые, слишком угрюмые, слишком «тюремные». Хотели сделать красивее: облегчить силуэт, разгрузить массу, придать изящества. Может быть, добавить декора, может быть — срезать объём, может быть — оформить иначе.

Инициативы эти, как известно, успеха не имели.

Почему? Потому что сама постановка вопроса была безнадёжной. Если архитекторы говорят: «башни некрасивы, давайте их переделаем» — значит, они согласились с главным возражениемпротивников. Они признали: да, они портят вид. Только предлагали не сносить, а замаскировать. Но если постройка нуждается в маскировке — рано или поздно кто-то скажет: а не проще ли её вообще убрать?

И такой кто-то нашёлся.

Аргумент был убийственный. Не «некрасиво». Не «мешает перспективе». А — двенадцать метров. На главной магистрали. На Ярославском шоссе, которое к 1930-м превратилось в важнейшую транспортную артериюна север. Из Москвы — в Ярославль, в Вологду, в Архангельск. Обозы сменились грузовиками, автобусами, трамваями. И всё это упиралосьв два кирпичных цилиндра, соединённых мостиком.

Двенадцать метров проезда. Это не мелочь. Это узкое горло города. И против этого аргумента не было чем крыть. Ни жалостью, ни историей, ни памятью. Функция — умерла. Эстетика — спорная. Смысл — исчез. А проезд — нужен.

За башни было некому вступиться. У них не было общественного ореола. Их не любили с самого начала. За пятьдесят лет к ним привыкли — но не привязались. В них не влюблялись, как в храм Христа Спасителя, не спорили за них, как за Сухареву башню. Их считали архитектурным уродствомс момента постройки. И когда пришло время выбирать между ними и шоссе — выбор был предопределён.

И вот здесь мы подходим к самому честному вопросувсей истории.

Было ли решение правильным?

С одной стороны — да. Башни действительно мешали. Двенадцать метров на главной дороге — это не философия, это ежедневная проблема. Значение водопровода обнулилось — держать в центре города памятник ненужной функциибыло бы странно. С архитектурной точки зрения — спорить о них было нечего: они не были шедевром, не были каноном, не были образцом стиля.

С другой стороны — и это тоже надо сказать— Москва в те годы не умела сохранять. Она сносила не только «лишнее». Она сносила и нужное, и прекрасное, и незаменимое. Сухарева башня, храм Христа Спасителя, Красные ворота, Китайгородская стена, десятки церквей и палат — всё это уходилопод теми же лозунгами: мешает, не нужно, портит вид, тормозит движение. Крестовские башни не единственная жертваэпохи. И это важно понимать. Потому что судьба одной постройкиникогда не решается в одиночку— она решается в рамках того целого, в котором эпоха действует.

И тогда получается, что правильность решения зависит не от башен, а от эпохи, которая их судила. А эпоха эта была жестокой к памяти. И потому — даже если решение по Крестовским башням было разумным— оно было вынесено рукой, которая в те годы уничтожила ещё десятки храмов и палат. И это меняет тон вопроса. Мы не можем сказать «правильно» или «неправильно». Мы можем только сказать: так было. И понимать, в каком контексте это было.

Оставалось дождаться 1940 года.

Глава 5. 1940

Их разобрали в 1940 году.

Не взорвали — разобрали. По кирпичу. Аккуратно, методично, в рамках реконструкции Ярославского шоссе, которая шла тогда по всей Москве. Это было время больших расширений: улицы выпрямляли, магистрали уширяли, площади раскрывали. Ярославское шоссе требовало места — и Москва дала ему это место. Двенадцать метров проезда превратились в нормальную широкую дорогу. А два сорокаметровых кирпичных исполина — исчезли.

Не сохранилось ничего. Ни фрагмента, ни фундамента на поверхности, ни хотя бы точной фотографиипоследних дней. Есть открытки, есть кадры 1920–30-х, есть планы — но момента сносапочти нет. Москва словно не заметила, как это произошло. Не было ни протестов, ни статей, ни писем в защиту. Не было толпы у ограды. Не было ничего, что сопровождает уход чего-то действительно любимого.