Добыча Сен-Лазара

Развратники наивно доверяют уплаченной цене, полагая, что тем самым ограждают себя от заражения сифилисом. Это изречение нельзя считать аксиомой, поскольку многочисленные примеры доказывают, что высокая цена ещё никогда никого не защищала.

Талантливая актриса, пользовавшаяся известностью в театре Жимназ, весьма серьёзно подорвала здоровье одного академика.

Известно это трио нездоровых женщин, пользующихся успехом в Булонском лесу и на скачках. Одна из них прежде была певицей Оперы, другая, прежде чем присвоить себе имя из театрального произведения автора Полусвета, каждый вечер выходила на бульвары и Елисейские Поля в наряде элегантной горничной и выгуливала великолепного пса. Её вызывающий взгляд достаточно ясно показывал, что она искала того, кто последовал бы за ней. Её поклонники утверждают, что пёс умён и выдрессирован исполнять необыкновенные трюки; третья, мнимая польская герцогиня, отравила под предлогом политики самого молодого из наших государственных секретарей.

Я позабыл эту девицу, вошедшую в моду благодаря своей тайной работе, ночным операциям и почтовой бумаге, на которой выгравирован череп, окружённый словами, весьма точно подводящими итог жизни её жертв:

Любить, страдать, умереть!

И сколько же она распространила на своём пути привязанностей... венерических?

Все эти женщины, однако, требуют за себя весьма высокой платы.

В образном языке наших дней прилагают немало стараний, чтобы одним новым словом охарактеризовать этих торговок, продающих любовь по установленной таксе; прямо-таки выдумывают названия в честь современных куртизанок, а некоторые журналисты доходят до того, что даже претендуют на авторство этих слов. Разве не окрестили они одну за другой прежнюю лоретку хорошенькой малышкой, коленопреклонённой, бродячей, первой маркой, мгновенной, гоммёзой, блестящей, мукеткой, постоянной, муссёзой, скитающейся, горизонталкой? Эта последняя и самая удачная классификация, приписываемая господину Орельену Шоллю, — единственная, которая говорит многое, не говоря ничего. В 1871 году господин А. Вакри называл свою Прозерпину и ей подобных универсальными.

Все эти псевдонимы, на время принятые в среде, не имеющей ничего общего с приличным обществом, означают для публики лишь девушку, которая ищет средства к существованию наудачу и посредством продажных любовных связей.

Полиция называет их незарегистрированными, распределяя следующим образом:

1° Уличная девица;

2° Девица из кафе;

3° Девица из пивной;

4° Девица с ужинов;

5° Театральная девица;

6° Маленькая содержанка;

7° Женщина на содержании.

Холостяки, в зависимости от возраста, положения и воспитания, называют их пожирательницами сердец, торговками улыбками, ланями, нежностями, любительницами прикосновений, гургандиями, светилами или бриллиантами, а военные называют их пайяс ла ури (привлекательная женщина) и мокер, если они участвовали в африканских кампаниях.

Прежние мускадены, невероятные эпохи Директории, чудесные, денди эпохи Реставрации, модники, львы царствования Луи-Филиппа уступили место, почему и как, кокодесам, ганденам, маслянистым, тощим, липким, выжатым, гоммё и раздутым? Гротескные прозвания, которым Академия никогда не окажет чести занесения в словарь.

Эти мальчишки от восемнадцати до двадцати пяти лет, так называемые сыновья хороших семейств, подражают своим предшественникам и не дают традиции угаснуть, выискивая от безделья неудачные метафоры, чтобы обозначать себя, понимать друг друга и узнавать друг друга. Хилые, смешные, лишённые ума, враги хорошего вкуса, глупые в любви, они составляют в полусвете тот самый гратен, ту гомм, ту пуасс, тот пшют и тот влан, которых даже в поездках легко обирают женщины, называемые ими кокоткой, креветкой, журавлихой, любительницей ужинов, ночной красавицей и кампёзой.

Светская женщина обычно именует девушек всех разрядов тварями и обезьянами.

Парижский мальчишка, этот остроумный, самобытный, изобретательный гаврош, который был и останется ужасом представителей власти, имеет свой особый словарь, бесконечно меняющийся в зависимости от места и обстоятельств. В театре его любовница — Людовик XV, трясогузка; на прогулке она превращается в его куколку, большую голову, милую Марго; когда же она бродит одна, он сердится, и она становится уличной бегуньей, шлюхой, мошенницей, клопом.

Сутенёры, те, кто защищает девушек и взамен получает деньги, которые те зарабатывают потом собственного тела, употребляют живописные, выразительные обороты, соответствующие своеобразному роду занятий настоящих проституток. Когда они при деле, это инструменты, опарыши, губки, мармиты.

Между собой, когда они идут с ними под руку, сутенёры называют их жиголетками, тримёзами, катишами, менессами, ларгами, рулёзами, жерсами, бельём, персилёзами и гонзессами.

Чтобы закончить эту тошнотворную номенклатуру, следует привести здесь ярлыки, которые бабники навешивают на головы своих клиенток зрелого возраста, всё ещё ищущих поклонников; вот эти названия: рушии, терьерши, черепахи, карнавалы, трюмо, петассы, грязь, ящик для пожертвований бедным, треска и старая гвардия.

Большинство незарегистрированных девиц, которые шляются по улицам или позволяют возить себя в экипажах, происходит из низших классов, и за редкими исключениями, когда среди них встречаются лица благородного облика, в их внешности и манерах заметны только признаки их происхождения.

Эти девицы заполняют кафе на бульварах, и такие заведения посещает столь сомнительная публика, что человек, уважающий себя, не может войти туда со своей семьёй. Агенты, ведущие наблюдение, неоднократно отмечали, что с девяти часов вечера до двух часов ночи туда заходило около пятидесяти проституток. Однако существуют превосходные заведения, отличающиеся безупречным порядком, владельцы которых отказываются принимать горизонталок, но надо знать, где они находятся.

Терраса, занимающая летом половину бульвара, служит прежде всего местом встреч изящной публики третьего сорта, средоточием для поисков разврата, на который жалуется общество и в защиту которого (странная насмешка) это же общество всякий раз вступается, когда предпринимают попытку прекратить этот скандал.

Вы видели, господин префект, как вокруг столиков, расположившись на четырёх или пяти рядах стульев, сидят бездельники, авантюристы, щёголи в тесной одежде и охотники за женщинами; они рассматривают проходящих девушек, словно барышники лошадей, уже считая их всех без разбора своей добычей за ту или иную цену; они громко отпускают на их счёт непристойности, оценивают их, назначают им цену сообразно их манерам, красоте, формам или качествам, возбуждающим похоть.

Эти люди, большей частью состарившиеся в знакомстве с человеческой порочностью, сами испорченные и развращающие других, все без исключения безудержно преданные страстям и отвратительным вожделениям, привыкшие предполагать зло и угадывать его, клевещут на прохожих и обливают грязью всех.

Именно на террасах нескольких особых кафе зарождаются и разрастаются самые отвратительные поступки. Клевета, котировки обесценившихся на Бирже бумаг и непристойности составляют предмет их разговоров. Каждый по-своему жертвует последним су, лишь бы выставить себя напоказ у входа в кафе. Делая вид, будто презирают женщин, они намеренно смешивают их с развратными девицами бульваров, которых только они и знают и ценят.

Теперь между опустившимся сыном состоятельного семейства, юношей, которого душит нужда, и сутенёром так мало физического или нравственного различия, что отличить их друг от друга почти невозможно.

Как я уже говорил вам, главное занятие посетителей этого рода состоит в наблюдении за вереницей развратных женщин, заполонивших бульвары. Эти несчастные, увешанные кружевами, шёлком и бархатом, весь вечер проходят одним и тем же путём взад и вперёд под дождём, в хорошую погоду, в холод и в жару; они задевают прохожих, обшаривают взглядом кафе и с невозмутимым спокойствием, с улыбкой на губах принимают оскорбления, которые им бросают. Пока мужчины не клюнут, они продолжают ходить туда и обратно.

Час абсента означает для проституток всех категорий час начала работы.

Девицы, живущие в девятом округе, округе Оперы, включающем кварталы Сен-Жорж, Шоссе-д’Антен, Рошешуар и предместье Монмартр, занимают тогда места на тротуарах, выходят на охоту, вынюхивают лёгкую добычу то поодиночке, то парами, нередко целой толпой, смеясь, крича и толкаясь, чтобы привлечь внимание. Одна отбегает в погоню за мужчиной, другая останавливается в ожидании второго, и эта маленькая армия таким образом прочёсывает бульвары, намереваясь загнать тех, кто кажется ей выгодной добычей. От них пахнет чесноком или мускусом, и они предлагают себя без различия на час, на день, богатому уличному повесе, разорившемуся франту или старику, чья жизнь держится на волоске.

Грубое веселье, которое они изображают, занимаясь своим промыслом, составляет одну из самых любопытных сторон их существования, и если бы оно не вызывало жалости, то могло бы послужить предметом замечательных исследований.

Терпение и упорство — главные добродетели этих девиц. Та, что учует серьёзного мужчину, начинает следовать за ним и выдаёт своё присутствие шуршанием наряда, затем толкает локтем намеченную жертву, проходит перед нею и останавливается так, чтобы преградить ей путь. Вынужденный свернуть, мужчина, которого предстоит завлечь, смотрит на неё, и тогда быстрым знаком, улыбкой она даёт понять, на какого рода наслаждениях специализируется. Не дожидаясь ответа, она исчезает и прячется за киоском или афишной тумбой, чтобы дать господину время подумать и прикинуть содержимое своего кошелька.

Бульварный гуляка, уже обманутый или совершенно к этому равнодушный, сперва бывает доволен, но женщина не оставляет его в покое, ибо вскоре он видит, как она появляется снова, настойчивее прежнего.

Если предложение оказывается недостаточным, неутомимая проститутка покидает мужчину с тем же пылом, с каким упорно его преследовала, и, возобновляя свой бег, нарочно проходит сквозь группы праздных прохожих, движется вдоль террас кафе, щиплет и толкает официантов, строит гримасы и показывает язык посетителям, которые отвечают на непристойный жест непристойностями, к великому изумлению гуляющих.

Рядом с этими девицами встречается степенная женщина, женщина-монумент, которая идёт под шелест волочащейся юбки размеренными шагами, не упуская из виду ни одного метра пространства. Она прекрасно знает своё место, имеет собственную клиентуру и умеет узнавать её, не вызывая скандала.

Есть затем и проворная женщина, которая заинтриговывает прохожего, мечтающего завладеть бегущей девушкой. Он обращается к ней с несколькими любезными словами, но не получает ответа. Погоня продолжается до той минуты, когда невинная особа, запыхавшись, останавливается перед лавкой ювелира. В этом и состоит её уловка: если мужчина её не оставляет, начинается оживлённый торг о цене её благосклонности.

Другая, чтобы придать себе солидности, несёт в руке свёрток нот либо на руке маленькую пустую сумочку, в которой, если там вообще что-нибудь лежит, находятся только расчёска, ночная сорочка и обычное полотенце. Это на всякий случай!..

На днях вечером я показывал вам двух подруг, парочку, которые, желая привлечь внимание иностранцев, принимают важный вид, называют себя графиней и баронессой и говорят на каком-то жаргоне, претендующем на сходство с английским языком.

Нередко можно услышать, как девицы говорят по-английски, по-немецки, по-русски, по-испански, по-итальянски и цитируют остроты наших лучших писателей; они специализируются на завлечении иностранца, приятно очарованного встречей с женщиной, которая его понимает и с которой ему легко договориться.

Не хочу забыть и девицу, которая водит на длинном поводке маленькую болезненную собачонку, поскольку её поят водкой под предлогом, будто это мешает ей растолстеть; она едва держится на лапах и, повизгивая, путается в ногах прохожих. Этот новый способ забавляться служит главным образом завязыванию связи на час или на ночь.

Матери, которые зазывают мужчин, держа за руку своего ребёнка, труднее всех поддаются аресту. Если полицейский, удостоверившись в многочисленных случаях зазывания с их стороны, только попытается обратиться к одной из них, толпа тотчас освистывает, осыпает его насмешками и избивает, не зная толком, в чём дело, но торопясь закричать, будто арестовывают честную мать семейства.

Бульвары не всегда хорошо освещены; на протяжении их встречаются тёмные места, особенно участок между улицей Басс-дю-Рампар и площадью Мадлен. С девяти часов вечера целый рой девиц с непокрытыми головами берётся за руки и преграждает прохожим дорогу. Без выбора той, что вас уведёт, говорят они, пройти нельзя.

Зимой промысел на террасах прекращается, и нет ничего одновременно более любопытного и более постыдного для подробного наблюдения, чем внутреннее убранство кафе и пивных, где бывают женщины.

Состояние, возраст и общественное положение смешиваются в этой развлекающейся публике, и в ней представлены все разновидности проституции.

У завсегдатая есть свой уголок, он приветствует рукой девиц по мере их прихода и высказывает своё мнение о новоприбывших, угощает их напитками и осведомляется о курсах на бирже Киферы.

В глубине зала, среди шумных групп женщин, нередко можно заметить красивого молодого человека, полного задора, одетого с безвкусной элегантностью и в мягкой шляпе; здесь он чувствует себя в своей стихии, пьёт, курит, порицает доносчиков, к числу которых сам принадлежит, и проповедует свободу личности, которой злоупотребляет, избивая мужчин, отказывающихся от услуг его подопечной. Это сутенёр. По условному знаку одной из девиц он выходит, не заплатив за выпитое, чтобы уступить место щедрому клиенту (1). Он вернётся к своей любовнице лишь к закрытию кафе, если, конечно, она будет свободна.

(1) Мужчина, щедро платящий женщинам.

Возле стойки картина меняется: здесь уже не хвастливый, болтливый сутенёр, а робкий, смущённый молодой человек; он тянется рукой к карману, ощупывает его, взвешивает содержимое и с некоторым беспокойством замечает, что посетителей становится всё больше. Насколько первый, по-видимому, имел власть над своими подругами, настолько этот находится под властью своих; его ласкают, когда дела идут плохо, забывают, когда торговля оживляется, и он проводит вечера, переходя от счастья к печали, не смея жаловаться. Это маленький сердечный возлюбленный, которым эти девицы по очереди обзаводятся за собственный счёт.

Стоит ему проявить немного твёрдости, как избранница напоминает ему, в котором часу домашние ждут его, чтобы уложить спать, — так она заставляет его покинуть заведение и назначает ему свидание на следующий день у себя дома, в отсутствие щедрого клиента.

Совсем иное дело — господин, который состязается в ухаживании за девицами, щеголяя белоснежным бельём, изящной обувью и безупречными перчатками. Неизменно пунктуальный, он каждый вечер приходит в один и тот же час, стараясь предстать перед взглядами с самой выигрышной стороны. Он предусмотрительно держит возле себя маленькую скамеечку, которую подставляет под ноги соседке, говоря официанту: «Подайте всё, чего пожелает мадам», — и знаком даёт понять, что намерен оплатить счёт. Это новичок, изображающий светского человека.

Настоящий завсегдатай бульваров, ловкач, обращается с девицами бесцеремонно; вы слышите, как он говорит той, что наконец ему понравилась: «Ну, не дуйся, дела идут плохо, будь хорошей девочкой, я даю тебе луидор, вот всё, что я могу для тебя сделать. Если тебя это устраивает, подходи; официант, рассчитайся и подай экипаж».

Случается, что какой-нибудь рабочий, слегка захмелев, забредает в одно из этих заведений; он ищет развлечений, хочет подражать франту. Официанты гонят его прочь, и тогда возникают бурлескные сцены, в ходе которых девицы отвечают ему дерзостью на дерзость до самого его ухода.

Если же, напротив, появляется иностранец, несчастный не замечает, как вокруг него образуется пустота; он становится предметом внимания девиц: одна зовёт его, другая тянет к себе, все осыпают его насмешками, но, плохо понимая французский язык, он видит в таком приёме лишь образчик галльского шутовства и старается смеяться, угощая напитками всех без исключения, кого только что позабавил.

Внутри женских кафе, а также некоторых современных пивных на улице Фобур-Монмартр первый ряд столиков обычно усеян девицами, которые ожидают от судьбы хоть немного благополучия.

Одни, расположившись поближе к улице, подают прохожим знаки, вторые читают газету, третьи набрасывают подобие письма, а остальные болтают, копошатся, рассказывая о своих приключениях, неудачах и сроках пребывания в Сен-Лазаре.

— А я, — восклицает одна шутница, — только что вышла из большой гостиницы Сен-Лаз, где по протекции исполняла должность реклемёзы.

— Реклемёза, — отвечает её подруга по ремеслу, — не знаю я в Сен-Лазаре такой твари.

— Вот уж дура-то. Реклемёза означает звонковую, прислугу, обязанную находиться в распоряжении сестёр и являться на их вызовы.

Все они примечают проходящего мошенника или того, кто уклоняется от платы за полученные ласки (1). Они критикуют наряды себе подобных, устраивают пакости соседкам, выливают остатки напитков на скамьи и стулья и, словно завсегдатаи кабаков, много пьют, без меры курят и плюют повсюду.

(1) Человек, который отказывается заплатить женщине, продавшей ему свои ласки; по аналогии с игрой в рулетку на ярмарках, где выставляют кролика, которого никому никогда не удаётся выиграть.

Для обхода зала каждая выступает по очереди; вновь прикрепив мушку и наложив на лицо свежий слой рисовой пудры, она начинает проверочный обход. Посетители подвергаются их осмотру. Одних бранят, толкают, щиплют, других, тех, кто берётся оплачивать расходы, целуют; а если завсегдатаи отказываются платить, рядом находится официант, который отпускает своим клиенткам в кредит или платит за них хозяйке за стойкой. Ночные ласки или выходной день станут ему наградой и одновременно возмещением расходов.

Рядом с этим сборищем гулящих женщин образуются небольшие группы, менее шумные, серьёзные, практичные, занятые исключительно делами. Здесь можно услышать разговоры о мужчинах, стоящих пяти луидоров, о потрясающих ужинах, о мебели из заморского дерева, об экипажах, лошадях и бриллиантах.

Наступает час закрытия, приходится покидать кафе и пивные с девицами, и тогда начинается всеобщая суматоха, приводящая в движение плотную толпу проституток. Одни, раздражённые неудачами, орут, ссорятся, осыпают друг друга оскорблениями и на улице вырывают друг у друга запоздалого прохожего. Другие, руководствуясь торговыми соображениями, предпочитают вернуться одни, нежели отдаться за цену ниже своей обычной ставки. Что же касается тех, кто портит ремесло, они продают себя тому, кто предложит наибольшую цену.

Примечательно одно обстоятельство: бульварная девица, столь высокомерная в течение вечера, заметно снижает цену своих ласк; начиная с девяти часов вечера она продаёт себя со скидкой; с пяти луидоров опускается до трёх, двух, одного и даже ниже. Те, у кого нет денег и кто голоден, а таких немало, довольствуются шукрутом с гарниром; те, у кого нет жилища, принимают гостеприимство первого встречного; наконец, те, кто впервые надел новый наряд, не отказываются, если идёт дождь, отдаться за стоимость поездки в экипаже.

Ещё более отвратительное зрелище разыгрывается в тот момент, когда гаснет последний газовый фонарь.

Девицы, которые, как они выражаются, «подцепили клиента», проходя мимо, с жалостью смотрят на своих товарок, которых дожидаются люди, живущие исключительно доходами от разврата: это сутенёр, мать, брат, пришедшие за любовницей, дочерью, сестрой, если удача им не улыбнулась!..

Эта отвратительная толпа медленно растекается и рассеивается по меблированным комнатам и домам в окрестностях улицы Фобур-Монмартр, тогда как привилегированная её часть, сумевшая «подцепить клиента», отправляется продолжать ночь в ресторанах, которым разрешено оставаться открытыми.

На стульях и скамейках вдоль бульваров, среди семей, усаживаются женщины, наблюдающие за работой своих дочерей-девочек. Здесь можно также увидеть молодых работниц, подстерегающих проходящего возлюбленного и ожидающих благоприятного мгновения, чтобы влиться в людской поток. К этим двум категориям примешиваются уличные девицы, открыто выставляющие напоказ своё ремесло и стоящие у края тротуара, словно извозчичьи экипажи. Они разваливаются на стульях, показывают ноги и забрасывают свои сети. Чаще всего это старые девицы, изуродованные возрастом и развратом и поворачивающиеся спиной к гуляющим, чтобы избежать света. У них свои привычки, свои причуды. Поужинав в ресторане с установленной ценой, каждая возвращается на вчерашнее место и прислоняется к тому же дереву. Образуются также небольшие кружки, где обсуждают события своего ремесла; там говорят о красоте, об удаче, о нынешних расценках, о новых девицах и делят клиентов на тех, с кем стоит связываться, и тех, с кем не стоит.

Эти девицы, некоторым из которых порой бывает пятьдесят лет, — специалистки, обращающиеся к старикам.

Они предпочитают располагаться на бульваре от улицы Друо до цветочного рынка Мадлен, в тёмных местах, где есть стулья. Хотя большинство из них живёт одним днём, некоторые обладают небольшими сбережениями, пополняемыми случайными заработками, и делят всё с молодым сутенёром, который уводит их домой, если ни один клиент не появился.

Когда девице надоедает сидеть на одном месте, она переходит на другое и так, от остановки к остановке, следует за потоком зазывалок, который тянется до Елисейских Полей, ещё одного главного пристанища проституток и педерастов.

Елисейские Поля

Здесь девицы стоят тесными колоннами в несколько рядов, на месте происходит постоянный прилив и отлив, и завсегдатаи ресторанов, концертов и Цирка на пути туда и обратно встречают эту женскую толпу, стремящуюся занять выгодное положение.

Здесь, как и в судейском сословии, есть сидящие и стоящие, каждая имеет свой способ действий, свою уловку, и с десяти часов вечера порок, неизменно присутствующий во всём своём безобразии, завладевает аллеями Елисейских Полей, так что одинокий прохожий должен остерегаться необыкновенных приключений.

Если неосторожный человек забредёт в толпу, собирающуюся вокруг кафе-концертов, он выйдет из неё затолканным, измятым, чтобы затем попасть в руки людям, называющим себя полицейскими инспекторами и обвиняющим его в безнравственном поступке. Он предвидит нелепое дело, ночь в полицейском участке, представляет себе тревогу родных, боится позора и злонамеренных толков, которые за этим последуют, и потому с готовностью принимает предложение оставить его на свободе за сумму от десяти до пятидесяти франков. Придя в себя, он понимает, что стал жертвой двух шантажистов.

Если же этому прохожему повезёт больше и он избежит столь отвратительного обвинения, то возле Рон-Пуэн он увидит приближающихся к нему людей с развращёнными нравами, которые будут нашёптывать ему на ухо странные предложения; затем позади Дворца промышленности, на авеню д’Антен, на Кур-ла-Рен его станут донимать девицы, предлагая присесть то на скамейку, то у подножия деревьев, чтобы устроить там... короткую остановку.

Мужчина ещё может ходить среди подобных скандальных сцен, но порядочной женщине не следует появляться в этом месте прогулок, где она рискует запятнать свою репутацию.

Пассажи

В холодную, сырую погоду девицы укрываются в пассажах Жуффруа, Вердо, Оперы, Пренс, Сольнье и Бради, и когда сторожа этих пассажей, одержимые страстью к украшениям, пытаются проявлять властность, они подвергаются оскорблениям со стороны зазывалок или толчкам со стороны сутенёров и торговцев прозрачными карточками, несмотря на их причудливую форму и наличие миролюбивой шпаги, которая должна служить им для защиты.