Голос в коньяке

Она вспоминала веселый и взбалмошный летний день, когда на даче собралась вся семья. И Глаша приехала из своей Америки. Вся дамская половина их семейства, собираясь готовить яблочный пирог с корицей, долго хохотала, не обнаружив в холодильнике ни одного яйца. И Дуся вызвалась пойти к соседке, которая держала кур. Несмотря на то что окна уютно светились теплом, Нина Федоровна так и не открыла ей тогда. Это, впрочем, не испортило дурашливого, смешливого настроения. Да и вечера не испортило. Он прошел под гомерический хохот, любимые романсы, авторские песни под гитару. Приступы веселья возникали по любому поводу: от забавных воспоминаний из детства девочек до семейных фотографий. Через какое-то время в очередной приезд на дачу Нина Федоровна бросилась к Дусе с объяснениями. Та не сразу поняла, о чем идет речь, и очень удивилась, что отец, обидевшись за дочь, жестко высказал соседке за негостеприимство. Она вспоминала неловкость, с какой убеждала бедную женщину, что та ни в чем не виновата. И долгие свои размышления, что вся эта нелепая история – про папу, который защищает от ненастья. Ничто не должно омрачить настроения его девочек. Ничто и никто. Интересно, как бы он воспринял их разрыв с Глебом? Как бы прокомментировал ее чувство женской неполноценности? Иногда нужно быть собой довольной, Дуся! Но был и другой папа – требовательный и бескомпромиссный. Груз его надежд и ожиданий – успехов в учебе, на музыкальном поприще, в спорте, шахматах – поддавливал на хрупкие девичьи плечи сестер. С ним было так надежно, незыблемо, принцессно, что хотелось ему соответствовать: его девочки должны быть самыми умными, красивыми, спортивными, домовитыми, вежливыми – хорошими… Так вот в чем все дело – что же с моей хорошестью? Какая важная мысль, хоть бы не спугнуть.

И, дожевывая листья салата, приправленные лимонным соком и оливковым маслом, она подвела итог разглядывания шармов из муранского стекла. Когда муж – принц на белом коне, брак – это навсегда, в тридцать лет рождены дети, родные своей любовью награждают тебя титулом принцессы, вручая хрустальную туфельку. Но жестокая реальность предательства, расставания в одно мгновение лишает тебя этого титула. «Вот оно что», – усмехнулась Дуся. «Если будешь хорошей девочкой», – так всегда говорил отец. Эта фраза – квинтэссенция ее миропорядка до сегодняшнего дня. И что тогда? Ну, видимо, награда не заставит себя долго ждать. В виде принца, карьеры, райских кущ, финансовой самодостаточности. Дуся изо всех своих сил пыталась быть хорошей и в ожидании принца нещадно била хрустальные башмачки, а с ними юношеские надежды, что за ним – как за каменной стеной. И, встретив принца, как ей казалось, растворяясь в его желаниях, жила не свою жизнь, как будто черновик писала. «Я всегда воспринимал тебя как случайную девушку, одну из многих моих женщин. Изменял тебе с первого дня нашего знакомства, и ты про это знала!» Так, получается, нет его, принца, в моей жизни до сих пор… Тогда что, папа? Те сила и самодостаточность, которые приобрела, не будут радовать ни тебя, ни окружающих? Потому как не оправдала… Сценарий одинокой успешности всеми – в том числе и самыми близкими людьми – будет интерпретироваться как тяжкий крест, который ты влачишь за неимением более сладкой доли замужней женщины. И тогда рефрен в партитуре судьбы – горький вопрос: «Разве я не такая хорошая? Неужели не заслужила?» Нет… Не хочу так. Прости, пап! Дуся, встав из-за стола, зажгла оставшуюся от Рождества массивную, слегка оплывшую свечу. Не быть мне уже принцессой, потому что сказку эту мне мог дать только ты. Сожгла собственноручно в браке лягушачью шкурку, потеряла свою силу. Но Женщина во мне еще жива. Как там? Если будешь хорошей девочкой? Да пошли все куда захотят.

* * *

Ужас не мог продолжаться вечно. Еле разлепив глаза, сквозь мутную пелену Дуся пыталась рассмотреть предметы вокруг. Ей запомнился старинный стол цвета жженой умбры, за который ее посадили, и еще шкаф-витрина орехового оттенка с каким-то грандиозным, изрезанным в ажурную крошку навершием. При каждом движении глазных яблок воспоминания взрывались внутри головы яркими вспышками.

Тот разговор, когда она назвала ему свой номер телефона, поездка в Питер, Петр, склонившийся к окну такси. Она пыталась вспомнить, как он смотрел на нее. Но почему-то не могла. Что-то хищное, порочное… Дуся помнила только свои мысли, но не его взгляд. Ей было страшно посмотреть на него, вобрать в себя полностью.

– Ну наконец-то ты очнулась. Как себя чувствуешь, принцесса?

Ей нужно собраться и заставить его говорить. Она устремила на него взгляд, пытаясь сфокусироваться до ломоты в висках.

– Почему принцесса? – Она старалась звучать спокойно.

– А как прикажешь тебя называть: Ева, а может быть, Дуся? Так тебя, кажется, зовут в реальности?

Ах вот оно что! Откуда он это знает?

– Но разве это повод усыплять девушку и прикручивать ее к стулу? – Сухость во рту делала голос чужим и скрипучим. Она трудно сглотнула.

– Зачем ты приехала? Сначала я думал, что наша встреча – из серии моих несбывшихся надежд. Слишком умна, слишком холодна, слишком продуманна… – Каждая фраза отдавала полынной горечью.

Думай, Дуся, думай! Что ему может быть нужно от тебя? Явно ведь не секс. Воспоминание о том, как она предвкушала романтическую встречу, обожгло стыдом, как пощечиной. Как ни странно, именно он, жгучий стыд, позволил прийти в себя и даже победить страх.

* * *

Все-таки работа спасала и заряжала особенным настроением. С того памятного вечера на даче и моментов важных осмыслений прошло несколько недель. Дуся отчаянно творила свои передачи. И только это приносило какое-то облегчение. Авторский цикл «Зазеркалье» она делала в записи: особая, ни с чем не сравнимая творческая мастерская, в которой можно экспериментировать с подводками, фоном, расцвечивать сорок минут эфира разными красками. Все должно было совпасть – домашние заготовки, нарезки самых удачных фрагментов интервью – по настроению, тональности, жанру…

Она припарковала свою машину во дворе дома раннего сталинского ампира на Большой Грузинской. Дуся торопилась, она не любила опаздывать. Сегодня у нее встреча и запись интервью с художником Федором Серебряковым. Назначил он ее, как Дуся любила, в мастерской, в которой всегда легко препарировать творческий процесс.

Ведущая. Федор, все художники – сенсорные люди, очень тонко чувствующие. Наша передача называется «Зазеркалье» и призвана рассказывать о таинствах творческой лаборатории. Как вы создаете – импровизируете, иллюстрируете какие-то собственные идеи, пытаетесь отразить то, что видите?

Серебряков. Очень близко по смыслу моему творчеству понятие самого «зазеркалья» – что за зеркалом. Мне интересно, когда получается передать отражение человеческой души, всего сущего. И это я вижу через порядок, космос.

Их познакомили на выставке в ЦДХ, где Дуся вместе со всеми впечатлялась его работами, застревая перед каждой на полчаса, словно приклеившись глазами. Графика Серебрякова – полифоничная, многослойная – обладала строптивым характером: не терпела поверхностного, скользящего взгляда.

В его работах чувствовался остинатный ритм – то прерывистый, то мерный, то светлый, то трагический. Роспись по шелку рождала совсем другое ощущение: она, как музыка импрессионистов, будила фантазию, прораставшую сквозь зыбкие, капризные образы. В ней проступало невесомое, едва заметное напряжение акробата – когда нет права на ошибку, ведь каждое прикосновение кисти останется в вечности. В шелковых миниатюрах Серебрякова сливались акварель, акрил и темпера, в прихотливой вязи сюжетов взаимопроникали Восток и Запад.

Она легко поднялась на четвертый этаж, игнорируя лифт, и нажала кнопку звонка. Хозяин мастерской открыл дверь сразу, как будто поджидал ее. Дуся, затаив дыхание, шагнула за порог. Федор бросил перед ней войлочные тапки, как кидают к ногам шкуру убитого медведя, повелительно и театрально.

– Евдокия, наденьте, у меня прохладно. Из путешествия по Центральной Азии привез. Новые, не переживайте!

Она смущенно влезла в уютные, сваленные из верблюжьей шерсти баретки. Как он узнал, что она брезглива и никогда не надевает гостевые тапки? Дуся проскользила (ничто так не снижает силу трения, как войлок и натертый мастикой паркет) за хозяином в большую комнату. Высокие потолки с лепниной, балконные стеклянные двери в пол, сквозь которые проникал рассеянный, напитанный влагой жемчужный свет дождливого апрельского дня. Картины, подрамники с натянутыми холстами были всюду – на стенах, вдоль них. Ее заинтересовали несколько шкафов со стеклянными дверями лабораторного вида, в которых были сосредоточены инструменты: ножи, кисти, мастихины, ножницы, металлические линейки, палитры, тюбики разных цветов и размеров, колбы, банки, склянки. Дусю поразила система хранения всякой всячины. Привычка линейного построения проступала во всем; похоже, порядок – важная сущность, которая прошивает крупными стежками не только творчество, но и быт. В следующий момент она уперлась глазами в мольберт напротив окна и немедленно начала раздевать абстракцию Федора, добираясь до сути, словно мужчина, обнажающий любимую женщину.

Серебряков. Скорее всего, в картинах отражаешь чувства. Например, одна из моих последних работ называется «Девяносто дынь». Это местность под Кокандским химзаводом. Я много путешествую, в том числе по странам постсоветского пространства. Люблю бывать в Грузии, Армении. Недавно путешествовал по Узбекистану. Так вот, на этом полотне изображены мужчина и женщина. Они несут свой крест: экология сделала мутантом их ребенка. Картина решена в желтом пыльном колорите. Дыни композиционно внизу, а в центре – мальчик-мутант, голова которого занимает чуть ли не весь холст и переплетается со структурой дынь. Конечно, эмоционально это очень тяжелая картина! Но проблема настолько сильно потрясла меня, что я решил выплеснуть свое настроение на холст.

– Кофе? Евдокия, не советую отказываться: мой турецкий гремит по всей Москве.

Сейчас он казался Дусе насмешливым и близким. В расстегнутой свободной фланелевой рубахе, ослепительно белой футболке он сразу становился домашним, но при этом исключительным.

Ведущая. Федор – частный человек. Во всем. Я не устаю повторять, что таких людей в искусстве не так уж много. Большинство из них либо утратило свою частность, либо частность утратила их. Что до меня, я полагаю, это самое ценное качество, которое только может быть в творческом человеке. Оно про уникальный авторский почерк – вензель судьбы.

– А вот и не угадали, Федор. От кофе я никогда не отказываюсь…

– Ну и славно! Присаживайтесь. – Он жестом указал на низкую тахту, покрытую коврами ручной работы. На нее пахнуло Средней Азией.

Дуся примостилась с краю, и струящийся свет полотна, стоявшего на мольберте, целиком завладел ее вниманием. Эта была та же картина, которую она заметила несколько минут назад, и в то же время совсем другая: в этой световоздушной взвеси она мерцала тонами миндального масла, лимона, золотой дымки, молочной кукурузы, которые перетекали, просвечивали один сквозь другой, обнажали тончайшую арабскую вязь структуры дынь. Вот что он привнес сюда с Востока… Дуся вновь увидела картину по-другому – его охристыми рысьими глазами – и поняла, что пропала. Из медового света, который рождал почти физический запах душистого лугового разнотравья, ее вырвал сложносочиненный аромат кофе, кардамона и корицы. Она поспешила на помощь хозяину дома и в тот момент, когда принимала от него пузатую керамическую чашку с орнаментом, словно из жженого сахара, обратила внимание на руки Федора – совершенные смуглые длинные пальцы с миндалевидными молочными ногтями.

Ведущая. У меня возникло ощущение: ему все нужно объяснить своему зрителю – идею, колористку, прихотливую игру теней. Почему возник именно этот образ, почему пришло то или иное цветовое и композиционное решение? Но это потом… В основе же творческого процесса лежит интуиция, подсознание, великий дар озарения.

Кофе, тягучий и маслянистый, словно непрерывное легато в музыке, действительно оказался хорош. Федор говорил увлеченно, но не о своей живописи – о ключевой идее, которая объединяла все, чего касалась его кисть.

Серебряков. Есть, конечно, произвольные графические работы, которые легко сделаны, без линейки. Но в основном все образы, которые отвечают за эмоциональное и смысловое наполнение, проступают через линии. Построение Вселенной – через порядок в линию. И в живописи есть отголоски архитектурного мышления. Вот серия работ «Негэнтропия» – если совсем лаконично, это увеличение света и всех форм порядка, на пересечении которых и возникает цивилизация, удивительные вещи, созданные природой…

Дуся смотрела на эти легкие, непогрешимо точные линии, иногда и вовсе не заметные глазу, иногда очевидные и сильные, под аккомпанемент его голоса и чувствовала, как подпадает под обаяние личности Серебрякова. Что это? Золотое сечение искусства? Его, Федора, уникальность?

У Дуси редко возникало ощущение, что она знает человека много лет, общаясь с ним впервые. Это был тот самый случай. Он грамотно сближал дистанцию: несмотря на то что оставался на «вы», тональность их общения умело подогревалась вдруг обнаруженной общностью вкусов, взглядов, мнений обо всем на свете. Как же это видно, когда мужчине идет его дело, в нем как будто включается внутренний свет – и он становится сливочно-золотым, стремительным, ясным. Такое страстное совпадение видения и способов его воплощения.

День меж тем угасал. Меркло, тускнело глухой темнотой небо, еще не подсвеченное тлеющими углями звезд. В комнате запекались сумерки, напитываясь лиловым тенями. Федор зажег свет – картины сразу преобразились: как будто женщины, сотворившие безупречный вечерний макияж, стали вдруг яркими, парадными, зазывными. Дуся подошла к окну – город оживал глубинными огнями, становился гордым и недосягаемым. Засиделась я. Пора и честь знать! Буквально несколько последних штрихов.

– А можно личный вопрос: как вы прорвались сквозь девяностые? – Она ожидала стандартный ответ о силе духа и веры в собственный талант.

Серебряков вздохнул:

– По-разному прорывался, Евдокия. И челночил, и таксовал. Искусство тогда было никому не нужно. Подумывал об эмиграции и уехал пожить во Францию. Спасибо друзьям – пригласили. Но вовремя вернулся. Теперь в России мне несравнимо более интересно.

– Федор, а есть какие-то картины с тяжелой судьбой? Ну или просто своей историей…

– Есть, пойдемте за мной. – Он подвел ее к полотну, висящему на стене.

– Видите, как будто сквозь плащаницу проступает лицо? И весь холст решен как эта плащаница.

Она, потрясенная, кивнула. Интересно, как бы картина, которая сейчас оплакивала исчезнувшие тени, звучала при дневном свете?

– Это портрет экстрасенса – Юрия Федоровича Рябинского. Я подарил ему эту работу. Когда организовывал персональную выставку, договорился с ним о том, что заберу ее на время для экспозиции. И вдруг эта работа исчезла прямо с выставки. Она была варварски вырезана из подрамника. Прошло девять лет, и совершенно случайно – я не хочу говорить как – эта работа вернулась и теперь находится у меня в мастерской.

Дуся слышала от общих знакомых историю дружбы, соперничества и наконец вражды двух известных художников, однокурсников, закадычных друзей в прошлом, между которыми в какой-то момент пробежала черная кошка. Поговаривали о похищении какой-то картины прямо с выставки. Ей рассказал эту историю знакомый искусствовед, Сергуня Артишевский, с которым она любила ходить на выставки. Двухчасовой променад по залам (больше Сергей не мог поглотить за один присест, говорил: «Дуся, это все равно что переесть!»), один ужин – и полновесный рассказ о современных тенденциях, новых именах, интересных выставках, художниках, которые растут в цене, сплетни, новости кулуаров из первых уст. Так вот, по его словам, Серебряков нашел свою картину в частной коллекции в Германии, где выставлялся и был приглашен на светский ужин к поклоннику и страстному коллекционеру. Случилось это, когда абстракционизм набирал популярность и рос в цене. Федор повел себя достойно и предложил сделку – любую картину с выставки в обмен на эту раннюю работу. Коллекционер тоже проявил широту и все-таки за картину с выставки что-то заплатил. А «Портрет экстрасенса» вернулся в Москву, в мастерскую художника. Дуся не случайно задала этот вопрос: ей хотелось укрепиться в своем впечатлении о Серебрякове – так укореняют росток в благодатную, питательную почву. И то, что он оказался верен себе, приятно грело душу.

Сгустившиеся сумерки как будто сделали их еще ближе. Она тонко почувствовала это, когда сквозь разговор о живописи проступил мужской интерес Федора к ней:

– Какой у вас выразительный, коньячный голос, Евдокия.

Она неожиданно смутилась и немедленно засобиралась, разбивая забрезжившую интимность четкими рублеными фразами о дальнейших этапах подготовки передачи. Расстались с ощущением, что не договорили: далеко до дна – или его космоса. Так думала Дуся из начала своего одиночества.

* * *

Уже засыпая, она вспомнила комплимент Федора: «Какой у вас выразительный, коньячный голос, Евдокия». Его слова волновали, а интонация, с которой они были произнесены, вспоминалась снова и снова. Только художники могут мыслить такими образами. Как здорово, что в моей жизни есть работа! Удивительно, но меня всякий раз поражает масштаб собственных открытий. Сейчас ей предстоит освоить еще один формат, который потребует скорости реакции, меньше эстетства, больше жизни, спонтанности, драйва. Новый цикл передач «Лица» будет выходить в прямом эфире. Наверняка потребует смены собственного амплуа – от большого, эпохального в сторону самоиронии, остроты полемики. Дуся всегда смело бросалась туда, где немного страшно. Это такой кураж – создавать из зоны некомфорта многоцветный и многозвучный мир.

* * *

– Ты не ответил на мой вопрос. – Страх заставил ее собраться, ускоряя реакции.

Что бы ни случилось, необходимо сохранить самообладание. Нужно понять правила игры.

– Какая разница? Ты была уверена, что твой обман не раскроется и ты будешь использовать меня!

Использовать? Уже кое-что… Есть от чего оттолкнуться. Думай, Дуся, думай!

– Я совсем не хотела тебя использовать. Я увлеклась тобой, это правда. Мне казалось, что я встретила человека, очень похожего на себя. Что странного в том, что в определенный момент я сдалась и согласилась на эту встречу? И хотя беседа изначально не случилась томной, давай все-таки попробуем вести себя так, чтобы потом не было мучительно больно.

А она неплохо держится для этих обстоятельств! Как ей это удается? Он догадывался, как ей сейчас невыносимо. Но эта дурацкая посадка головы английской королевы. Луч солнца, падавший на ее щеку, подрумянивал кожу золотым поцелуем. И это тоже отвлекало от плана. Он хотел оглушить ее, напугать, обезоружить, разжалобить, заставить захотеть себя спасать. Именно в этой последовательности. Нужно сыграть сумасшедшего, да так убедительно, чтобы она поверила. Он капризно скривил губы:

– Ты уйдешь, убежишь сломя голову, как только узнаешь подробности моей жизни! – Он выплевывал черные сгустки фраз, как запекшуюся кровь.

* * *

– Да ничего не происходит, Тат. Ничего, кроме работы… Я не знаю почему. Не спрашивай! Как будто я умерла… Но обещала воскреснуть.

Дуся улыбнулась гордо и слегка надменно. Ей был неприятен этот разговор, потому что касался темы, которая пока не была ею изучена до дна. Да, конечно, она по-прежнему любит Глеба и пока не понимает, как вообще можно кого-то к себе подпустить. Но говорить об этом с Татой сейчас не готова: нужно слишком раскрыться, рассказать, что последнее время у них с Глебом не все было ладно. Даже думать про это невыносимо! Дуся спряталась за дегустацией кофе, мастерски приготовленного бариста, смаковала его полифоничный вкус с нотой горького шоколада с орехом, которая, истаивая, оборачивалась нежнейшей сливочной сладостью. Кажется, теперь Тата начинает злиться.

– И что, ты хочешь сказать, что вот он так ранил тебя? И все?! Мужики побоку? Тебя никто не волнует. Я не понимаю, как ты со своей внешностью, умом можешь в себе сомневаться?

Татка была хороша, когда вот так эмоционировала. Но вдруг в ее глазах промелькнула нежность, луч сочувствия на секунду согрел Дусю, но настигшие следом слова заставили сжаться:

– Дусь, он стал появляться с ней в кругу общих друзей. Ведь все уже знают. Говорят, она немногим моложе нас. Миленькая, но ничего особенного.

Дуся поморщилась. Нет, не нужно ей сейчас такого сочувствия. Она тоже имеет отношение к тому, что произошло.

– Слушай, Тат, помнишь, ты рассказывала мне про какой-то женский тренинг? Ну помнишь, когда у тебя с Игорем… не все было хорошо. Может, мне пойти на него? Мы как-то потом не обсуждали это. Что там происходит?

– Да-а-а, сильно он тебя закопал в сомненьях. Дуся, ты что, с ума сошла? Ну я-то пошла по незнанию, по глупости, можно сказать. Но тебе там точно нечего делать. Что там происходит, спрашиваешь? Учат техникам любви, как сделать минет так, как ему до сих пор никто не делал. Нет, Москва просто сошла с ума! Все тренингуются, как стать богиней, гейшей, привлечь в свою жизнь мужчину. А после того как привлекла, есть со вкусом, пить, не имея проблем, деньги зарабатывать, совокупляться, любить, быть богиней и далее по кругу. И ты – умница и красавица – собираешься идти на тренинг? Так вот что я тебе скажу, моя дорогая: просто живи! А впрочем, зачем я тебя отговариваю? Иди, пожалуйста. Пусть тебя там учат, как правильно имитировать оргазм, а еще, пожалуй, дышать. Как, разве ты не знаешь, что все наши проблемы от неправильного дыхания?

– Ну что ты разошлась. Я правда в себе засомневалась. Ну насколько я хороша в определенных обстоятельствах…

– Так не лучше ли спросить об этом пусть даже у случайного мужика, оказавшегося в твоей постели?

– Ах, Тата, все не так просто. Конечно, я не собираюсь медитировать на тему «Я умная и красивая. Я достойна большего». Но про случайного мужика в постели, по-моему, преждевременно.

– Дусечка, ты все еще его хочешь? – В голосе Таты звучали слезы бессильной ярости. – Только прошу тебя, не нужно никаких тренингов – ни куртизанок, ни гейш, ни стерв, ни эротического массажа. Слышишь? Сходи лучше к психологу, а, Дусь?

* * *

Тоска по Глебу трансформировалась со временем. Она утрачивала свою нестерпимую остроту, но отзывалась в душе глубокой безнадежной грустью. Чем меньше Дуся верила в их возможное воссоединение, тем больше грустила об утраченном. «Печаль моя светла, печаль моя полна тобою…» – именно так она определяла свое состояние. Ей было больно, что он так ни разу и не попытался обсудить с ней свой уход из семьи или как-то смягчить грусть расставания. А еще ей почему-то было важно знать, что их десятилетний брак остался значимым эпизодом в его жизни. Теперь уже не случится спросить, но так хочется думать, что он ее помнит.

Чем больше Дуся размышляла об их с Глебом разрыве, тем больше понимала, что финал их совместной истории – это общая импровизация на тему брака. И ее вклад в развод представлялся ей не менее значительным на расстоянии. Не то чтобы она винилась вслед своему остывающему чувству, но ощущение фатальности их расставания накрывало даже в снах. В них рождались и проступали инфернальные образы: Глеб как в тумане, а за его спиной нечто больше и значительнее его. Судьба, например.

Глава 2

Они познакомились на одной спонтанной студенческой вечеринке в счастливые озорные годы Дусиного студенчества. Глеб окончил МАРХИ и делал первые шаги в профессии – вполне понятно, почему Дуся почувствовала в нем своего в доску парня. Она тогда очень чутко улавливала любые творческие проявления в людях и с юношеским максимализмом причисляла их к племени «своих людей», без кожи: мы с тобой одной крови. Немудрено, что она влюбилась в Глеба насмерть.

С ним взахлеб разговаривалось, легко молчалось. Все самые чувствительные струны его души были настроены на Дусю. А как он целовался! И главное, готов был ждать. А ждать пришлось – не потому, что она была капризна или меньше увлеклась им. Дуся нуждалась в паузе после той драматичной истории, которая изменила ее раз и навсегда. Но сейчас она не готова об этом вспоминать. Лучше вернуться к Глебу. К тем счастливым моментам, когда они были безоглядно влюблены друг в друга. Что знала Дуся об архитекторах до знакомства с Глебом? Сидит себе в углу, мыслит, чертит, придумывает… Наверное, можно было бы сказать «витает в облаках» – рисует, обсуждает и снова рисует. Каким поверхностным было это знание! Когда они начали жить вместе, Дуся поняла, как сложно иногда вызревает концепция. В собственном творческом полете должна отразиться основная идея, прозвучавшая от «заказчика архитектуры». Дуся с уважением относилась к акту рождения и старалась не беспокоить мужа в ответственные моменты. Они могли часами говорить об искусстве. Это Глеб научил Дусю смотреть авторское кино: Куросаву, Тарковского, Кустурицу. Она доставала из шкатулки своей памяти драгоценные воспоминания о совместных просмотрах, об обсуждениях, о спорах, что есть авторское, а что – жанровое кино и какое в полной мере можно отнести к произведению искусства. Она приобщала его к опере, которую Глеб так и не полюбил, хотя как архитектор и был хомо-универсалис.