Дом Анненковых

В конце тридцатых и в сороковых годах в бывшем доме Анненковых расположились ресторан и гостиница француза Транкля Яра. Это тот самый Яр, чьё имя потом будут носить несколько московских ресторанов, тот самый Яр, к которому будут ездить кутить, петь, влюбляться и стреляться. Здесь, на углу Петровки и Кузнецкого, его заведение стояло в ранние годы — пока не перебралось в другие, более просторные помещения. Ресторан и гостиница при нём были удобны, бойки, доступны. Москва заходила сюда пообедать, поужинать, остаться на ночь. В комнатах, где когда-то в чулках ходили вокруг кушетки Анны Ивановны, теперь пахло кухней, вином, табаком и чужими дорожными чемоданами.

Позже ресторан и гостиницу Яра сменила гостиница «Франция». Название было незамысловатое, но заведение оказалось крепким. Здесь останавливались приезжие литераторы — те, кто приезжал в Москву по делам журналов, по редакционным надобностям, по собственным сердечным и денежным обстоятельствам. Известно, что в «Франции» не раз живали Николай Алексеевич Некрасов, Иван Сергеевич Тургенев и Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин. Это уже не просто постояльцы, это эпоха. Дом королевы Голконды, сам того не заметив, сделался домом русской литературы. В его номерах писались письма, читались корректуры, обсуждались статьи, бранились и мирились редакции, спорили о крестьянском вопросе и о том, куда идёт Россия.

Само здание к этому времени давно уже не выглядело так, как задумывал его неизвестный — или, может быть, Баженов — архитектор в 1776 году. Классицистическая строгость понемногу размывалась. Что-то пристраивали. Что-то перекрашивали. Что-то переделывали под нужды арендаторов. К середине века дом был уже живым, многослойным существом: в нём одновременно уживались доходные квартиры, торговые помещения, гостиничные номера, кухни, конторы и всё то, что делает московский дом московским. Полуротонда на углу оставалась, но глядела уже не так гордо, как прежде.

А к началу двадцатого века началось то, что в Москве тех лет происходило почти со всеми старыми особняками, попавшими в торговые кварталы. Началась новая, шумная, вывесочная жизнь. Дом оброс рекламой. Его фасад стал витриной города.

На первом этаже полуротонды открылась кафе-кондитерская «Трамбле». О ней говорили как о заведении модном, дорогом, лёгком. Отделка её была в стиле модерн — то есть новая, непохожая на всё, что было в доме до неё, с текучими линиями, с растительным орнаментом, с тем самым ощущением, что Москва в начале века любила больше всего: ощущением новизны поверх старой основы. Трамбле распорядился обновить первый этаж ротонды — и старый классицизм, который двести лет держался на этом углу, впервые уступил чему-то чужому.

В доме открылось фотоателье Н. И. Свищева-Паоло и фотоателье М. С. Наппельбаума. Наппельбаум — это уже имя в истории русской фотографии. У него снимались люди, которых мы сегодня знаем по портретам: поэты, актёры, профессора, революционеры. У него в мастерской свет ставился так, чтобы человек на снимке был не «парадным», а настоящим. И эта мастерская тоже одно время помещалась в доме Анненковых. Здесь же был популярный филателистический магазин — московские коллекционеры марок знали этот угол хорошо.

В 1900-х годах в доме заработал кинотеатр. Его назвали «Мефистофель». Кино было тогда новым, шумным, полубалаганным развлечением, и названия для синематографов придумывали так, чтобы сразу остановить прохожего. «Мефистофель» останавливал. Вывеска его шла по кругу ротонды буквами, которые издали напоминали маленькое колесо обозрения. Над ней размещалась реклама магазина кустарных изделий «Союз», а ниже по фризу у основания купола тянулась вывеска фотографа В. Чеховского. Поверх всего этого наваливались пёстрые, аляповатые, разноцветные вывески арендаторов — чайные, галантереи, портных, аптечных товаров, контор. Дом стал походить на пёструю ярмарку, выросшую на костях старого классицизма.

Анненковы, если бы вернулись в своё родное гнездо, не узнали бы его. Мать, королева Голконды, привыкшая к штофу, к мрамору, к малиновым стенам и тишине, в которой слышен был только шёпот сорока голосов, очутилась бы посреди шумной, рекламной, газетной, кинематографической Москвы — и, вероятно, была бы оскорблена до глубины души. Она не поняла бы, зачем на её доме эти вывески, зачем эти толпы, зачем эти круглые буквы «Мефистофель», зачем приказчики и приказчицы, зачем синематограф. Но её дом уже давно ей не принадлежал. Принадлежал он Михалковым, которые сдавали его в аренду, а арендаторы делали то, что делают все арендаторы: устраивались в нём так, как было удобно им, а не дому.

И всё было бы, наверное, как всегда: дом бы старел, ветшал, переходил из рук в руки, менял вывески, а потом рано или поздно его бы снесли, как сносят в Москве всё, что не успели спасти, — если бы не одно обстоятельство. Незадо́лго до революции, в предчувствии новых времён или просто из практического расчёта, владелец здания задумал его снести. Не потому, что дом плох, а потому, что старый особняк не приносил уже достаточной выгоды. Он заказал проект новостройки знаменитому архитектору русского модерна Александру Зеленко. Зеленко был мастер крупный, современный, умевший строить для нового времени. На месте Анненковых должен был подняться очередной доходный или торговый дом в новом вкусе.

Началась бы, вероятно, ещё одна московская история — про то, как старый особняк уступил место новому зданию и остался только на гравюрах да в книгах краеведов. Но случилось то, что случилось. Социальные катаклизмы 1917 года навсегда похоронили замыслы владельца. Дом не снесли. Дом дожил до революции. И в новом, советском, мире ему предстояло жить ещё тридцать лет — уже совсем иной жизнью.

Первое, что изменилось внутри, — это стены за прилавком кафе. Трамбле ушёл. На его месте открылась «Музыкальная табакерка». Название было лёгкое, почти игрушечное, и под стать ему было то, что в ней происходило: сюда приходили поэты — известные и неизвестные, — чтобы читать стихи вслух перед публикой. Здесь читали свои стихи Владимир Маяковский и Сергей Есенин. Возможно, не в один вечер, возможно, в разные годы, но в одной и той же комнате, в одном и том же доме, под той же полуротондой. Двое поэтов, чьи имена в русской литературе стоят так далеко друг от друга, что сблизить их, кажется, невозможно, — и оба они прошли через «Музыкальную табакерку» на углу Петровки и Кузнецкого Моста. Это ли не лучшая рифма к судьбе дома? Была в нём некогда богиня и тиран, королева Голконды, спавшая под шёпот сорока голосов. Стала — табакерка, в которой читают стихи вслух и слушают поэтов.

Дом Анненковых прожил в таком виде ещё тридцать лет. Потом настал 1948 год.

Об этом — следующая глава.

Глава 5. Сорок восьмой

Официально это называлось расширением улицы.

Петровка к середине сороковых годов не справлялась с тем, что на неё свалилось. Город рос. Транспорта становилось больше. Пропускная способность старых московских улиц, сложившихся в восемнадцатом веке под кареты и пешеходов, не отвечала требованиям века двадцатого. Было решено расширить магистраль. А расширять её в условиях плотной застройки можно было только одним способом — сносить то, что мешает. Так в Москве сносили и раньше. Так сносили и потом.

Но и здесь есть одна деталь, о которой стоит сказать отдельно. Речь шла не только о доме Анненковых. Речь шла о целом квартале — от Кузнецкого моста до Дмитровского переулка. Весь этот участок Петровки, насыщенный старой застройкой, был приговорён и снесён за один заход. Дом Анненковых попал в число жертв не по своей отдельной вине, а потому что оказался внутри большого прямого угла, который проводили через город. Дом был снесён вместе со всем кварталом, как бывают снесены деревья вместе с лесом, когда лес рубят под новую дорогу.

Тем не менее попытка его спасти была. И попытка эта — исключительная.

В 1946 году Главное управление охраны памятников Комитета по делам архитектуры СССР выступило против решения Мосгорисполкома о сносе дома Анненковых. Это очень важный факт. Он означает, что дом к тому времени уже имел официальный статус архитектурного памятника. Он числился в списках того, что подлежит охране. За него вступилось центральное учреждение — не краеведы, не частные лица, не любители старины, а государственный орган, отвечавший за сохранность культурного наследия страны. Это была не записка, не письмо в редакцию, не общественное мнение. Это было официальное, юридически оформленное возражение против сноса.

Так бывало, впрочем, нередко. Памятник числился. Памятник охранялся. И всё-таки его сносили. Спор между Главным управлением и Мосгорисполкомом — это спор между двумя ведомствами: между теми, кто отвечает за культуру, и теми, кто отвечает за городскую застройку. В сороковых годах такие споры, как правило, кончались в пользу застройщика. Побеждал тот, кто физически мог начать стройку. Культура могла только протестовать.

Возражения Главного управления охраны памятников не помогли. Дом Анненковых был снесён.

Произошло это, по одним сведениям, в 1946-м, по другим — в 1948 году, когда сносили весь квартал. Этот разнобой в датах — характерная черта московских сносов той поры: никто специально не фиксировал, когда именно не стало того или иного здания. Оно было — и его не стало. Точную дату мы выясняем спустя десятилетия, сопоставляя протоколы, фотографии, воспоминания. Дом, о котором писали статьи, за который вступилось Главное управление, сносился без церемонии, без вывески «здесь был», без памяти. Бульдозеры, грузовики, кирпич, пыль. Так московский классицизм, стоявший на углу Петровки и Кузнецкого Моста с 1776 года, закончился.

Полторы сотни лет. Одиннадцать владельцев. Четыре эпохи. Пять тысяч платьев. Сорок служанок, шептавших по ночам. Ресторан Яра, гостиница «Франция», фотоателье Наппельбаума, «Мефистофель», «Музыкальная табакерка», стихи Маяковского и Есенина. Всё это жило внутри одного дома — и всё это исчезло в один год.

И вот тут стоит сказать самое важное. Дом Анненковых был не единственным зданием, снесённым в эти годы. Он был не единственным памятником, за который безуспешно вступались. Он был не единственным старым московским углом, на котором выросли потом новые постройки. Его судьба — не уникальный случай. Это была норма. И в этой нормальности — весь ужас и вся грусть. Потому что дом Анненковых — не исключение, а правило: если ты рядовой московский особняк, пусть даже первоклассно построенный, пусть даже связанный с Баженовым, пусть даже с официальным охранным статусом, — ты можешь быть снесён. Не по злобе, не по какой-то особой ненависти. Просто потому, что ты попал в полосу расширения. Просто потому, что ты стоял там, где нужно было провести дорогу.

Памятники в Москве спасают в исключительных случаях. Обычно их просто нет. Снос рядового московского дома — это не катастрофа. Это рутина. Город меняется. Дома уходят. Культурная память не в силах пересилить каток городского планирования, если только за дом не встанет нечто большее, чем официальная бумага. Дом Анненковых такой силы за собой не имел. К тому времени он был уже давно не дом королевы Голконды, не дом декабриста, не дом русских литераторов. Он был доходным зданием с вывесками и арендаторами. Москва его любила меньше, чем он того заслуживал. И когда пришло время, отпустила легко.

А потом на его месте, по проекту ландшафтного архитектора М. П. Коржева, разбили сквер.

Сквер получился хороший: ровный, чистый, доступный. В нём в течение четырёх десятилетий стояла летняя веранда кафе «Дружба». Туда ходили пить кофе и мороженое. Туда водили детей. Там встречались. Там говорили. Сквер — форма городской памяти, при которой прошлое не сохраняется, а как бы замещается новой, лёгкой и приятной жизнью. На углу Петровки и Кузнецкого, где полторы сотни лет стоял дом с полуротондой, теперь шумели деревья, стояли скамейки, гуляли люди. И мало кто знал, что под ногами — дом.

Судьба, впрочем, любит рифмы. И у этой истории рифма нашлась довольно скоро — и странная. В 1975 году режиссёр Владимир Мотыль снял фильм «Звезда пленительного счастья» — о декабристах, об их судьбах, об их жёнах, поехавших за ними в Сибирь. О судьбе Ивана Анненкова и Полины Гёбль — те же события, тот же сюжет, та же эпоха. Для съёмок нужен был особняк, который мог бы сыграть дом Анненковых. Но самого дома к тому времени уже почти тридцать лет не существовало. И роль дома Анненковых в фильме о декабристах сыграла московская усадьба Усачевых-Найденовых на Земляном валу. Другое здание, другой век, другой угол Москвы — но похожее, подходящее, живое.

Так дом королевы Голконды впервые за свою долгую историю стал собой — но не собой. Он стал персонажем фильма о людях, которые жили в нём. Он стал чужой усадьбой, играющей его самого. И в этой подробности — всё. Московский классицизм сыграл самого себя чужими стенами. Историю декабриста снимали не в доме декабриста. Дом декабриста был уже разрушен.

А сквер — сквер оставался. Сквер стоял на том самом месте, где когда-то ходили в чулках. Там, где в малиновых комнатах под шёпот сорока голосов дремала королева Голконды. Там, где на прилавке мадам Дюманси стояла молодая француженка, увидев которую, поручик Кавалергардского полка изменил всю свою жизнь. Там, где читали стихи Маяковский и Есенин. Там, где останавливались Некрасов, Тургенев, Салтыков-Щедрин. Там, где работал Наппельбаум. Там, где были «Мефистофель», «Трамбле», филателисты, «Музыкальная табакерка». Там, где в 1946-м за дом безуспешно боролось Главное управление охраны памятников.

Сквер — хорошая форма. Сквер — вежливая форма. Сквер никому не мешает. И сквер не требует памятной таблички. На нём просто сидят люди. Играют дети. Гуляют собаки. Всё хорошо.

Но на этом история угла Петровки и Кузнецкого моста не закончилась. В начале двадцать первого века на нём возникло новое здание — яркое, спорное, многофункциональное, — и у него уже другое имя, другая память и другие счёты с городом. О нём пойдёт речь в эпилоге.

Скажи «пиши» — и я напишу эпилог: 2002 год, «Берлинский дом», договорённость мэра Москвы и бургомистра Берлина, группа архитекторов, архитектурный спор о том, уместно ли здесь это здание, пересечение двух историй — московской и берлинской — на одном и том же углу, и вопрос о том, кто и как будет помнить дом Анненковых через сто лет.

Эпилог. Берлинский дом

В 2002 году на углу Петровки и Кузнецкого Моста появилось новое здание.

Его построили по совместному решению мэра Москвы и бургомистра Берлина — жест, как тогда казалось, символический: немецкая столица и русская столица договариваются о совместном проекте, и он встаёт в самом центре Москвы, в двух шагах от ЦУМа, на старом, намоленном месте. Проект разработала группа архитекторов под руководством Ю. П. Григорьева, И. К. Бартошевича и К. Д. Кребса. Здание получило имя — «Берлинский дом».

Оно вышло крупным, заметным, узнаваемым. Массивный фасад, бледно-зелёные стены, стеклянная мансарда, эркеры, башенки. Оно сразу стало частью московского пейзажа — настолько, что неискушённый молодой москвич, нечасто заходящий на Кузнецкий мост, вполне может решить, что оно стояло здесь испокон веков, рядом с доходным домом «Сокол». Но это не так. До него на этом углу не было ничего, кроме сквера.

Сквер — это то, что осталось на месте дома Анненковых после 1948 года. И стоял он почти полвека. В нём была летняя веранда «Дружбы», в нём гуляли дети, в нём назначали встречи, в нём пили кофе. Сквер — счастливая форма памяти: ничего не требует, ничего не хранит, никому не мешает. Но и он не вечен.

Когда в начале двухтысячных на углу решили строить «Берлинский дом», сквер, разумеется, убрали. Это был не снос памятника, не акт забвения — это была обычная городская жизнь. Сквер на углу не имел охранного статуса. Сквер на углу не был связан ни с Баженовым, ни с декабристом, ни с Некрасовым. Сквер был просто пустым, уютным, приятным местом в центре Москвы. Такие места — ресурс. И Москва начала двухтысячных распоряжалась ими щедро.

Строительство «Берлинского дома» обсуждали в прессе. Говорили о том, что здание слишком велико для этого перекрёстка. Что оно спорит с Петровкой. Что стилистика его — не московская, а какая-то чужая, парадно-европейская, глянцевая, для города не совсем родная. Говорили и другое: здание выразительное, современное, своё время выражает точно. Так или иначе, но в 2002 году Берлинский дом встал. И стоит до сих пор. И называется по имени города, откуда в Москву пришли когда-то и Полина Гёбль, и учитель фехтования Огюстен Гризье, и, если уж на то пошло, тот же Дюма — француз, правда, не берлинец, но европеец, иностранец, чужая память, ставшая частью русской.

В этом — вся рифма, вся симметрия этой истории.

Дом, стоявший на этом углу с 1776 года, был выстроен для сибирского генерал-губернатора и назван по имени его дочери. Дом пережил королеву Голконды, декабриста, его француженку-жену, доходные квартиры, ресторан Яра, гостиницу «Франция», «Мефистофель», «Трамбле», Наппельбаума, Маяковского, Есенина. Дом пережил всё это и был снесён в 1948 году — при попытке его спасти, при официальном охранном статусе, при возражении Главного управления охраны памятников. На его месте разбили сквер. Сквер простоял четыре десятилетия. Потом сквер убрали, и на его месте появился дом с именем иностранного города.

Не Полины. Не Анненковых. Не Якоби. Не Баженова. Даже не Москвы — а Берлина.

Такая рифма в судьбе московских углов — не редкость, но каждый раз она застаёт врасплох. Место, которое двести лет было домом одной семьи, одной женщины, одной пары, одной судьбы, стало именем другого города. Дом королевы Голконды превратился в «Берлинский дом». Дом барыни — в офисно-торговый центр. Дом декабриста — в чужое имя.

Что это значит — для Москвы? Для памяти? Для тех, кто сегодня проходит мимо «Берлинского дома» по Кузнецкому Мосту и не знает, что под асфальтом, под фундаментом, под стеклянной мансардой и эркерами лежит старый классицистический особняк с полуротондой и двумя симметричными трёхэтажными флигелями?

Это значит ровно то, что означает всякая городская память: она держится не на зданиях, а на людях. Здание исчезает — и память о нём может исчезнуть вместе с ним, если никто не будет её держать. Дом Анненковых был снесён в 1948 году. Имени его больше нет на карте Москвы. На карте есть «Берлинский дом». Но в книгах, в мемуарах, в фильме Владимира Мотыля, в романе Александра Дюма, в краеведческих статьях, в этой самой новелле, — дом Анненковых по-прежнему стоит на углу Петровки и Кузнецкого Моста. Стоит в тот самый год, когда его построили. Стоит в тот день