Исключение

Ближе к половине одиннадцатого в дверь очень тихо постучали. Я сразу улыбнулась. За весь день никто не проявил желания заглянуть ко мне в комнату, и вряд ли местный репродуктивный сектор внезапно решил продолжить обмен бесценным опытом на ночь глядя. Я отложила планшет и пошла открывать. Реард стоял в коридоре с папкой в руке. В той же рубашке и тёмных брюках, в которых я видела его утром. Только верхние пуговицы теперь были расстёгнуты, волосы чуть растрепались, и выглядел он уже не настолько идеально собранным, как с утра в административном корпусе. Хотя всё равно подозрительно хорошо для вампира, который проработал четырнадцать часов. Он шагнул внутрь, я отступила, и Реард сразу закрыл за собой дверь.

— Как первый день? — спросил он.

Я вернулась к кровати и села, подтянув одну ногу.

— Очень познавательно. Сначала они минут двадцать смотрели на меня так, будто сейчас я достану из сумки тайное знание нашего репродуктивного сектора и навсегда изменю их представление о человеческом размножении. Я смотрела на них примерно так же и пыталась понять, что именно должна здесь почерпнуть, потому что оказалось, что у нас всё устроено одинаково.

Реард положил папку на стол и прислонился к нему бедром.

— Значит, зря приехала?

— Не совсем. Потом мы всё-таки перестали изображать международную научную конференцию и нормально поговорили. Я посмотрела, как они ведут первичные заявки, как проходит отбор, как женщин готовят к программе. У них, кстати, очень неплохой специалист на консультациях. Не врач — женщина, которая именно разговаривает с теми, кто сомневается.

— Психолог?

— Что-то вроде. Только она, по-моему, способна уговорить родить кого угодно. Интересно разговаривает. Не давит, не рассказывает им про долг перед человечеством, вообще не использует всю эту вашу прекрасную статистику. Наоборот, говорит про девять месяцев без донорства, про снижение нагрузки, про здоровье. То есть вроде бы всё то же самое, что говорим мы, но у неё это не звучит как перечень бонусов за выполнение производственного плана.

Я задумалась.

— Мне понравилось. Возможно, кое-что себе заберу. Только не говори никому, что поездка внезапно оказалась полезной, а то ты ещё возгордишься.

— Уже поздно.

— Вот видишь.

Он улыбнулся. Я посмотрела на папку, потом опять на него.

— Ну, а ты? Всех наказал?

Реард поднял бровь.

— Почему обязательно наказал?

— Потому что ты с утра ушёл с таким лицом как будто планировал найти виноватых, построить по росту и методично лишить их желания когда-либо присылать тебе неправильные цифры.

— Я выяснял причины расхождений.

— И?

— Причины нашлись.

— Вампиры ещё живы?

— Большинство.

Я рассмеялась.

— Господи, вот за это я тебя и люблю.

Его взгляд стал теплее. Я ещё раз посмотрела на папку, которую он принёс с собой.

— Знаете, господин Арей...

— Что?

Я медленно оглядела его с головы до ног.

— Вы сейчас очень сексуально выглядите.

Он посмотрел на себя.

— Сейчас?

— Особенно с папочкой. Она придаёт образу особую служебную порочность. Такой весь серьёзный, важный, пришёл к женщине ночью исключительно по рабочему вопросу…

Реард медленно улыбнулся.

— Исключительно.

— Вот. Я сразу ловлю определённые флешбэки. Мне вообще нравится твоя папочка.

— Я начинаю ревновать.

— Правильно. Она молчит и не спорит со мной.

Он рассмеялся. Я встала с кровати, подошла вплотную, взялась за ворот его рубашки и поцеловала. Никакого плана у меня в этот момент не было. Просто весь день я его не видела, утром мы разошлись по разным зданиям, вечером несколько раз перекинулись сообщениями, и теперь он наконец стоял рядом. Я потянула его на себя. Он сразу обнял меня за талию. Поцелуй стал глубже, я отступила назад, ещё шаг, ещё, пока край кровати не упёрся мне под колени. Я потянула Реарда за собой, уже собираясь упасть вместе с ним на матрас. Он удержал меня, и я недовольно открыла глаза. Реард едва заметно качнул головой.

— М-м?

Его взгляд скользнул на кровать. Потом на стену, потом вниз. До меня дошло не сразу. Я посмотрела на матрас. Положила ладонь и слегка надавила. Каркас тихо, но совершенно отчётливо скрипнул. Мы оба замерли. Я медленно подняла на него глаза.

— Блядь, — прошептала я.

Реард улыбнулся.

— Здесь повсюду вампиры.

Я прикусила губу. И тут произошло что-то неожиданное. Вместо того чтобы обломаться, я вдруг совершенно отчётливо почувствовала, как от одной мысли, что нельзя, внутри стало только горячее. Реард почувствовал это сразу. Его взгляд задержался на моём лице, потом опустился ниже, и улыбка стала совсем другой.

— Даже не начинай, — прошептала я.

Он молча снял с кровати одеяло. Расстелил на ковровом покрытии между кроватью и окном, подальше от общей стены. Потом взял подушку, кинул на пол и снова посмотрел на меня. Мои глаза округлились.

— Серьёзно?

— У тебя есть вариант лучше?

Я оглядела комнату. Стол отметался сразу. Кровать только что сама себя дисквалифицировала. Стена уже тоже казалась сомнительной идеей.

— Нет.

Реард подошёл, подхватил меня за талию так легко, будто я вообще ничего не весила, и опустил на одеяло. Потом взял валявшуюся рядом подушку, приподнял меня и подложил её под бёдра. Я посмотрела на него снизу вверх.

Он выпрямился и остался стоять надо мной. Вместо того чтобы сразу опуститься рядом, спокойно расстегнул первую пуговицу рубашки, потом вторую, третью.

Медленно. Я прищурилась.

— Ты издеваешься.

— Тише.

Он снял рубашку и бросил её рядом. Потом так же неторопливо расстегнул брюки и стянул их вместе с бельём. Я уже прекрасно поняла, что он делает. Дома я давно привыкла сама тянуть его на себя, путаться руками в одежде, торопить, если мне хотелось быстрее. Здесь мне внезапно приходилось лежать молча и смотреть, как он намеренно растягивает каждую секунду. И ему это явно нравилось.

— Ты специально, — прошептала я.

— Конечно.

Вот же. Он опустился рядом только тогда, когда я уже готова была сама встать с пола и закончить это издевательство. Я потянулась к нему. Он перехватил моё запястье. Поцеловал ладонь, потом внутреннюю сторону руки, медленно поднялся выше, и я почувствовала его губы у шеи. Я запрокинула голову.

За пять лет вампир успевает выучить не просто тело. Он запоминает реакции. Момент, когда дыхание становится чуть глубже. Движение, от которого ты сама подаёшься навстречу. Место, где лучше задержаться ещё на секунду, потому что именно эта секунда потом уничтожит остатки самообладания. И сейчас он пользовался этим совершенно бессовестно. Реард перехватил обе мои руки одной ладонью и прижал запястья к одеялу над головой. Я дёрнулась скорее по привычке, чем всерьёз. Бесполезно. Он даже не напрягся.

— Ах ты ж…

Окончание осталось где-то у него на губах. Реард поцеловал меня, не дав договорить, но почти сразу ушёл ниже — к подбородку, шее, задержался там, где уже прекрасно знал каждую мою реакцию, а потом медленно провёл губами по мочке уха. Я судорожно вдохнула. Вот сука.

Достаточно было провести губами в районе ушей, задеть зубами совсем слегка, выдохнуть прямо у кожи — и всё остальное тело моментально начинало жить собственной жизнью. Реард обнаружил это довольно давно. И с тех пор относился к полученному знанию совершенно безответственно.

Я стиснула зубы, стараясь не издать ни звука. Он снова коснулся губами уха. Специально медленно. Провёл языком по кромке, прикусил мочку, выдохнул горячо прямо в раковину. Я выгнулась ему навстречу и обхватила его ногами, притягивая ближе, потому что руками сделать ничего не могла. Хотелось запустить пальцы ему в волосы, потянуть на себя, заставить наконец перестать издеваться и сделать то, чего я уже хотела гораздо сильнее, чем собиралась показывать. Реард только сильнее сжал мои запястья. Я открыла глаза. Он смотрел на меня. Спокойный и собранный внешне, но в глазах — ни хрена не спокойный. Это сочетание всегда действовало на меня особенно плохо.

— Это не смешно, — прошептала я.

Он наклонился к самому уху.

— Ты сегодня слишком много болтаешь.

От низкого голоса прямо у кожи меня пробрало ещё сильнее.

— А ты…

Он снова закрыл мне рот поцелуем. Не дал закончить и на этот раз. Я ненавидела его за эту нарочитую медлительность. Потому что поняла: он не просто помнил, что вокруг вампиры. Ему нравилось, что здесь я вынуждена сдерживаться, и он методично подводил меня к границе, останавливаясь ровно перед ней.

Я снова дёрнула руками. Безрезультатно. Ногами прижала его к себе сильнее, и почувствовала, насколько его член твёрдый, как упирается в меня и от этого внутри всё сжалось в тугой, голодный узел. Реард едва заметно улыбнулся мне в губы. Теперь хотелось его убить. Не сейчас, конечно. Потом, когда я снова научусь нормально думать. Он наконец перестал мучить меня этой бесконечной паузой, отпустил мои запястья только затем, чтобы стянуть с меня бельё, и тут же снова перехватил руки. Потом провёл по мне пальцами — медленно, снизу вверх, размазывая влагу.

Я резко втянула воздух. Реард тут же посмотрел мне в глаза. Я закусила губу, а он вошёл. Медленно. Сантиметр за сантиметром, пока я не почувствовала его всего — до конца, так что дыхание перехватило. Будто времени у нас было до утра, и он поставил себе личной задачей проверить, через сколько минут я окончательно перестану контролировать собственное тело. Я ёрзала под ним, сильнее обхватывала его бёдра ногами, притягивала ближе, пыталась ускорить хотя бы так. Он не позволял. Одной рукой всё ещё держал мои запястья над головой, а сам снова наклонился к шее.

— Сволочь, — одними губами сказала я.

Он улыбнулся и снова поцеловал. Я уже не отвечала сама — просто ловила его рот каждый раз, когда он оказывался рядом, тянулась следом, если отстранялся, дышала ему в губы и пыталась хотя бы этим показать, что терпение моё заканчивается. Но потом изменилось его дыхание. И вот это мне понравилось особенно. Потому что до этого момента казалось, будто мучают исключительно меня, а господин Арей сверху способен продолжать своё методичное издевательство хоть до утра. Нет.

Я почувствовала, как сильнее напряглось его тело, как на секунду сбился ритм, как ладонь на моих запястьях сжалась крепче. Он вошёл глубже, чем прежде, и я едва успела подавить стон. Я специально прижалась к нему ещё сильнее, сжалась вокруг него мышцами. Он медленно выдохнул. У меня внутри вспыхнуло совершенно детское чувство победы.

— Не только мне тяжело молчать, да?

Его взгляд изменился. Я поняла, что лучше бы заткнулась сама. Реард отпустил мои запястья. Но ровно затем, чтобы в следующую секунду ладонь оказалась у меня на губах. Я замерла. Он тоже уже перестал играть. Движения стали быстрее, увереннее, прежняя издевательская медлительность исчезла, и теперь мне пришлось вцепиться пальцами ему в плечи, потому что молчать становилось невозможно. Каждый толчок выбивал воздух, каждый следующий был глубже предыдущего, и я чувствовала, как внутри всё натягивается и подступает оргазм. Ладонь всё ещё плотно закрывала мне рот. Я смотрела ему в глаза. И это добило окончательно. Не сам жест даже, а осознание что за стенами вампиры.

Меня накрыло резко. Я зажмурилась, ногами притянула его к себе ещё сильнее, почти до боли, и несколько секунд вообще не понимала, как умудряюсь не издать ни звука. Оргазм прокатился через меня судорогой, сжав всё внутри, и через несколько секунд почувствовала, как он кончил следом, с глухим выдохом прямо мне в шею. На этом исчезло всё его прекрасное самообладание. Когда всё наконец начало стихать, он ещё оставался надо мной, тяжело дыша. Его ладонь всё ещё лежала у меня на губах.

Я открыла глаза и посмотрела на него. Реард медленно убрал руку. Я вдохнула уже нормально и усмехнулась ему куда-то в плечо, потому что сил поднять голову сразу не было. Он провёл ладонью по моим волосам. Я полежала ещё немного, потом всё-таки приподнялась и потянулась к его уху.

— Давай почаще так выбираться, — прошептала я.

Реард застыл. А потом я почувствовала, как он начал беззвучно смеяться. Я тоже улыбнулась.

— Мне серьёзно понравилось.

Он повернул голову и посмотрел на меня.

— Я заметил.

Реард наконец перекатился на спину, увлекая меня за собой. Я устроилась у него на груди.

— Ты зачем папку принёс?

Реард посмотрел в сторону стола. Папка так и лежала там, ровная, закрытая, совершенно забытая.

— Работать.

Я замерла.

— Серьёзно?

— Изначально — да.

Я зажала рот ладонью, потому что засмеялась слишком резко.

— Господи. То есть ты реально пришёл ко мне с документами, а я тебя совратила.

Он посмотрел на меня.

— Именно так ты собираешься это запомнить?

— Именно так я собираюсь рассказывать эту историю следующие лет десять.

— Никому ты её рассказывать не будешь.

— Почему? Очень красивая история о том, как господин Арей пал жертвой человеческого коварства.

Реард притянул меня к себе.

— Саша.

— Всё-всё. Молчу.

Я улыбнулась и устроилась удобнее. Потом покосилась на папку ещё раз.

— Завтра тоже её принеси.

Он рассмеялся мне в волосы. И на этот раз шикать на него пришлось уже мне.

Глава 5

К четвёртому дню стало окончательно ясно, что с рабочей точки зрения я здесь была совершенно не нужна. Первые два дня местные ходили вокруг меня с выражением, с каким обычно смотрят на приглашённого специалиста из очень далёкого и очень умного места: ну давайте, удивите нас, сейчас вы наверняка расскажете, как у вас научились делать детей каким-нибудь принципиально новым способом. Я примерно с таким же интересом смотрела на них и ждала ответного чуда из Улан-Удэ. К середине третьего дня мы все расслабились, перестали друг другу врать и признали очевидное: работаем мы одинаково. Были мелочи, которые я хотела утащить домой, особенно их работа с женщинами, которые сомневались насчёт программы, но в целом никакой великой межрегиональной революции не случилось.

Утро тоже началось совершенно обычно. Я сидела за чужим столом, листала анкету женщины, которая хотела второй раз войти в программу искусственного оплодотворения, и спорила с местной сотрудницей по поводу того, стоит ли давать ей повторное направление сейчас или дождаться следующего медицинского заключения. Женщина напротив нас нервно теребила край рукава и уже третий раз объясняла, что чувствует себя прекрасно, а я уже третий раз отвечала, что прекрасно — это замечательно, но почки, давление и гемоглобин могут быть не согласны с её мнением.

Где-то в коридоре повысили голос. Я даже головы не подняла. За эти дни я уже успела понять, что здесь орут ничуть не реже, чем у нас. Кто-то не получил разрешение, кого-то не устроило время посещения, кому-то перенесли обследование. Люди вообще удивительно плохо становились удобными только потому, что система вокруг них очень этого хотела. Потом женский голос сорвался так, что я всё-таки замолчала на полуслове.

— Я хочу увидеть сына! Вы понимаете меня вообще или нет?!

Женщина напротив тоже обернулась к двери. Моя соседка за столом, Баярма, поморщилась и поднялась.

— Опять Аюна.

— Кто?

Она уже шла к двери.

— Родила две недели назад. После перевода ребёнка приходит почти каждый день. Вчера её не пустили даже до приёмного блока.

Я отложила планшет. Внутри сразу неприятно потянуло, потому что такие истории я знала. Не конкретно эту — вообще такие. Они всегда были самые мерзкие. С беременностью система ещё умела работать красиво: обследования, питание, обещания, что ребёнок будет в безопасности. А потом женщина рожала, ребёнка уносили, и всё прекрасное рациональное устройство внезапно разбивалось об один совершенно бессмысленный с точки зрения системы факт: мать хотела своего ребёнка обратно.

В первые годы, как рассказывали мои коллеги, было гораздо хуже. Тогда детей забирали у людей, которые ещё вчера жили семьями, и никакого «регламента посещений» никто принимать не собирался. Матери караулили машины, отцы пытались пробираться в детские корпуса, люди дрались с охраной, прятали детей, бежали. Потом стало тише. Потому что уже поняли правила игры. А ещё человек вообще, как оказалось, способен привыкнуть практически ко всему, если выбора ему не оставили.

В коридоре стояло человек шесть. Я вышла последней и сначала увидела только худую женщину в серой кофте, которая стояла возле стены и плакала так, что у неё всё лицо было мокрое. Потом она повернулась, и я увидела глаза. Вот тогда мне стало не по себе. Взгляд метался от одного лица к другому, будто она одновременно пыталась понять, кто перед ней, где она находится и почему никто не делает того, что она просит.

— Аюна, — тихо сказала одна из местных сотрудниц, — мы уже говорили. Ваш сын находится в младенческом корпусе, с ним всё хорошо. У вас назначено следующее посещение…

— Я была там! — она почти захлебнулась словами. — Меня не пустили! Мне сказали, его перевели, потом сказали, не перевели, потом вообще сказали приходить завтра. Почему завтра? Я его родила! Я хочу сейчас!

У меня сжалось горло. И одновременно что-то в этой картинке начало тревожить сильнее, чем её крик. Я не сразу поняла что, пока Аюна не вытерла щёку тыльной стороной руки, и я не увидела вторую. Она держала её прижатой к бедру, а в пальцах что-то было. Баярма рядом со мной резко замолчала.

— Аюна, — теперь сотрудница говорила уже совсем иначе, — что у вас в руке?

Женщина посмотрела вниз, будто сама только сейчас вспомнила. Узкая металлическая неровная полоска, один край сточен, другой замотан чем-то похожим на ткань. Сделано хрен знает из чего и хрен знает где, но посмотреть на эту штуку один раз вполне хватало, чтобы понять: порезаться ей можно очень хорошо. Я машинально отступила на полшага.

— Господи, — едва слышно сказала Баярма рядом.

— Я никого не трону, — сразу заговорила Аюна. — Вы мне его отдайте, и я уйду. Я вообще сюда больше не приду. Я заберу его, и всё…Я сама могу…Мне ничего от вас не нужно.

Она снова заплакала, совершенно по-детски, со всхлипами, пытаясь одной рукой стереть слёзы, а второй всё ещё сжимая эту железку. Мне стало её так жалко, что физически заболело где-то под рёбрами. И одновременно я очень хотела оказаться подальше. Кто-то сзади тихо сказал, что вызвали медицинский персонал и охрану. Аюна услышала движение, дёрнула головой и вдруг увидела меня.

— Ты.

Она сделала шаг ко мне.

— Ты можешь посмотреть? Просто посмотри, где мой сын. Они мне врут.

— Аюна, у меня нет доступа в детский сектор, — сказала я осторожно. — Но я могу попросить, чтобы при мне проверили, где он сейчас находится. Прямо при мне, понимаешь? Только давай ты сначала эту штуку положишь, потому что сейчас никто никуда тебя с ней не пропустит, и ты сама себе всё хуже делаешь.

Говорила я и чувствовала себя последней сволочью. Потому что прекрасно знала: даже если она сейчас положит железку, ребёнка ей всё равно никто не отдаст. Но Аюна посмотрела на меня очень осмысленно.

— Ты правда посмотришь?

— Посмотрю.

— Саша…

Баярма очень тихо произнесла моё имя. Я даже не повернулась.

— Я просто посмотрю данные. Ничего больше.

Аюна всхлипнула и опустила руку чуть ниже. На секунду мне показалось, что всё сейчас закончится нормально. А потом в дальнем конце коридора появился вампир. Я не знаю, кто его вызвал и зачем он решил подойти именно сейчас. Возможно, это было совершенно правильно. Возможно, через десять секунд он спокойно забрал бы у неё эту железку, и всё закончилось бы.

Аюна увидела вампира и будто перестала слышать всех остальных. До этого она ещё смотрела на нас, цеплялась за слова, пыталась что-то объяснить, а теперь лицо у неё изменилось мгновенно. Она попятилась, прижимая железку к бедру, замотала головой и несколько раз быстро повторила: «Нет, не надо, не надо ко мне», хотя тот даже не успел толком приблизиться. А потом она рванула. Я даже не поняла куда. Люди вокруг дёрнулись одновременно, кто-то отскочил к стене, Баярма ухватила меня за локоть и потянула назад, но поздно — Аюна уже была рядом. Она влетела в меня всем телом, плечом ударила куда-то в грудь, меня развернуло, и в ту же секунду левую руку полоснуло такой болью, что я резко втянула воздух и согнулась.

— С-с-сука…

Руку будто раскрыли раскалённым ножом от плеча почти до локтя. Я зажала её второй ладонью чисто инстинктивно и тут же зашипела ещё сильнее, потому что прикосновение только усилило боль.

— М-м-м…

— Не трогай! — Баярма уже оказалась рядом и попыталась убрать мою руку.

— Блядь, больно!

— Дай посмотреть!

Меня трясло от адреналина, и хотелось одновременно ругаться, дёрнуть рукой, прижать её к себе и вообще куда-нибудь исчезнуть на ближайшие минут пять, пока она не перестанет так пульсировать. Я всё-таки посмотрела вниз — и пожалела. Рукав мгновенно пропитался кровью. Она стекала по коже, собиралась на локте и капала на пол, а когда Баярма осторожно оттянула ткань, я увидела край раны и сразу отвернулась.

— Нет. Всё. Не показывай!

— Сядь.

— Я нормально стою.

Сказала я и сразу поняла, что соврала. В ушах зашумело, коридор слегка поплыл, и я сама нащупала задницей какой-то стул, потому что падать перед всеми в обморок было бы уже совсем унизительно. К нам кто-то подбежал, прижал к руке сложенную в несколько слоёв ткань, и я дёрнулась что едва не врезала ему здоровой рукой.

— Ай! Осторожнее!

— Нужно прижать.

— Я понимаю, что нужно! Но можно не так, что ты мне её оторвать решил?!

Он что-то ответил, но я уже не слушала. Боль шла волнами — то становилась терпимой, то вдруг снова простреливала так, что приходилось стискивать зубы. Я глубоко дышала через нос и смотрела куда угодно, только не на руку. И тут услышала плач. Аюна сидела прямо на полу дальше по коридору. Железку у неё уже забрали, рядом стояли двое, но она даже не пыталась вырываться. Просто закрыла лицо ладонями и повторяла сквозь рыдания:

— Я только сына хотела… Я только хотела его увидеть…

Я смотрела на неё и чувствовала совершенно идиотскую смесь жалости и злости. Потому что рука у меня сейчас болела именно из-за неё, и одновременно я прекрасно понимала, что она вообще не собиралась меня резать.

— Что с ней будет? — спросила я.

Баярма, всё ещё стоявшая рядом, посмотрела на меня так, будто не поверила, что меня именно это сейчас волнует.

— Саша, потом.

— Я просто спросила.

— Не знаю, наверное, заберут в медицинский сектор.

Я опять посмотрела на Аюну.

В этот момент меня подняли и повели в соседний корпус. Уже в процедурной с меня начали стягивать кофту, я взвыла, обозвала всех садистами, после чего рукав просто разрезали ножницами, и вот за это решение я была им искренне благодарна. Врач долго рассматривал рану, осторожно двигал мне кистью, заставлял шевелить пальцами, спрашивал, чувствую ли прикосновения. Я отвечала через зубы, потому что к этому моменту боль уже стала тупой и пульсирующей, но стоило ему приблизиться к самому порезу, как я снова начинала шипеть.

— Крупные сосуды целы, — наконец сказал он. — Сухожилия тоже. Повезло.

— Если ещё хоть один человек сегодня скажет мне, что мне повезло, я его укушу.

— Вы кусаетесь?

— Сегодня — да.

Он усмехнулся и наконец занялся обезболиванием. Когда оно начало действовать, я впервые за всё это время нормально выдохнула. Рука постепенно перестала ощущаться своей, боль отступила куда-то далеко, и жизнь сразу стала гораздо терпимее. Пока врач возился с раной, рядом кто-то ходил, менял лотки, что-то записывал. Медсестра подошла с другой стороны, перетянула жгутом здоровую руку. Я даже головы не повернула.

— Только эту не испортите, пожалуйста. У меня их всего две.

— Постараемся, — усмехнулась она.

Я почувствовала укол в вену, потом ещё некоторое время смотрела в потолок, стараясь не думать о том, что происходит слева от меня. Медсестра сняла жгут, прижала к сгибу локтя ватку и ушла вместе с пробирками. Меня интересовало, сколько ещё врач собирается ковыряться в моей руке.

Но самой большой проблемой было не это, а то, что я скажу Реарду. Пока врач накладывал швы, я ещё как-то об этом не думала. Там были вполне конкретные задачи: не смотреть налево, не дёргаться, не ругаться каждый раз, когда обезболивание почему-то внезапно переставало казаться таким уж прекрасным изобретением человечества. Потом меня ещё какое-то время подержали в медицинском блоке, заставили посидеть, принесли воды, снова осмотрели повязку, и только когда стало окончательно понятно, что никто не собирается пришивать мне руку обратно целиком и в ближайшее время я отсюда действительно уйду, в голове появился Реард.

И сразу стало хреново уже по другой причине. Я сидела на краю кушетки в чужой широкой футболке, которую мне где-то нашли вместо моей разрезанной и залитой кровью одежды, смотрела на забинтованную от плеча до локтя руку и пыталась придумать хотя бы одну формулировку, с которой эта история прозвучит не так, будто я умудрилась попасть в какую-то жопу ровно на четвёртый день командировки. Не придумала.