Линия жизни

Потом были записки. Подкинутые под дверь, в карман куртки, в учебник по источниковедению. Анонимные. Одни признавались в любви, другие сообщали, что Юлька на самом деле спит с аспирантом, а Марина больна чем-то нехорошим. Кто-то нацарапал на двери моей комнаты слово, которое я не буду повторять. Кто-то отрезал рукав у моей единственной хорошей рубашки, пока она сохла на верёвке. Я до сих пор не знаю, кто. Подозреваю, что из любви.

Я не понимал, что происходит. В книгах так не было. В книгах женщины страдали красиво, с письмами, с отъездами в имение, с туберкулёзом. В общаге страдали некрасиво: с криками в коридоре, с битыми тарелками, с тем, что тебя поджидают на лестнице и плачут в рукав твоей куртки, а ты стоишь и не знаешь, куда деть руки.

И я не умел сказать «нет».

Это было хуже всего. Я мог бы перечислить причины Смутного времени в хронологическом порядке. Я мог бы объяснить, почему пала Византия. А сказать девушке, которая пришла ко мне в одиннадцать вечера с бутылкой «Монастырской избы» и в халате на голое тело, «нет, извини, у меня Лена», я не мог. Слово застревало где-то между горлом и зубами, как кость.

Марина пришла в декабре. Геологи были на практике. Как написали бы в том самом романе: «Он взял её грубо, и она трепетала в его руках, как осиновый лист». На деле было не так. В комнате было холодно, батарея не работала, у Марины были ледяные ноги, и она всё время спрашивала, нравится ли мне, и я говорил «да», потому что не умел сказать ничего другого. Пахло её лаком для волос и мокрыми носками геологов, которые сушились на подоконнике. Потом она плакала. Я не понял почему. Она сказала: «Ты даже не смотришь на меня». Это была правда. Я смотрел в потолок и думал, что Лена сейчас, наверное, пишет конспект.

Лене сказала Юлька. Конечно, Юлька. Из мести Марине и из любви ко мне, это в общаге было одно и то же.

Лена не устраивала сцен. Она пришла в библиотеку, где я сидел, положила на стол книгу, которую я ей давал, «Историю государства Российского», третий том, и ушла. Ни слова. Я открыл книгу. Там лежала закладка. Лена остановилась на той странице, где Карамзин описывает, как Иван Третий разорвал ханскую грамоту и сказал своё «нет» Орде. Я не знаю, специально она там остановилась или просто дочитала до этого места. Я думаю об этом двадцать семь лет.

Я пытался с ней поговорить. Она говорила: «Не надо, Ром. Ты не виноват. Ты просто такой». И это было хуже, чем если бы она кричала. «Такой» значило: ты не можешь иначе. Ты как погода. На погоду не обижаются, от неё просто уходят под крышу.

В феврале Лена перевелась на заочное. Потом уехала с мамой в другой город, мама получила там кафедру. Больше я её не видел.

А кудри мои всё росли. Света-парикмахер, Танина подруга, иногда звала меня к себе в салон подровнять концы. Бесплатно. Она мыла мне голову сама, и руки её задерживались на затылке дольше, чем нужно для мытья. Девочки-мастера выглядывали из-за перегородок. Однажды Света сказала: «У нас тут конкурс скоро, модельные стрижки. Будь моей моделью, а? Хозяйка будет смотреть».

Я сказал «да». Я всегда говорил «да».

Хозяйку звали Ирина.

Сейчас я надеваю шапку, хотя дома тепло, потому что не хочу чувствовать, как волосы липнут к подушке. В шапке я похож на отца. Отец тоже носил шапку дома, в последние годы. Я тогда думал, что он мёрзнет. Теперь думаю, что у него тоже было что-то, на что он не хотел смотреть.

Глава 5. Ирина

Таня присылает деньги в начале месяца. Перевод приходит на карточку, а карточка нужна, чтобы снять деньги в районе, а в район надо ехать на автобусе, а на автобус надо дойти до остановки, а до остановки два километра по нечищеной дороге. Я давно не езжу. Михалыч ездит раз в неделю и снимает мне сколько надо. Я даю ему карточку и пин-код. Если бы Михалыч хотел меня обокрасть, он бы давно обокрал. Но красть у меня нечего, и он это знает лучше меня.

Когда-то у меня были деньги. Не мои. Это важное уточнение.

Конкурс модельных стрижек проходил в мае двухтысячного года, в зале Дворца культуры железнодорожников. Света сделала мне что-то невероятное, волосы стояли и падали одновременно, как волна на картине Айвазовского. Я сидел на стуле посреди сцены и смотрел в зал. В зале смотрели на меня. В первом ряду, с краю, сидела женщина в светлом костюме и не хлопала, когда хлопали все.

После конкурса она подошла ко мне за кулисами.

— Ирина Владимировна, — сказала она и протянула руку. Не для поцелуя. Для пожатия, как мужчине. — Сеть «Ирэн». Света у меня работает.

Ой, подумал я, сейчас будет про стрижку.

— Что вы читаете? — спросила она.

У меня из кармана куртки торчала книга. Я достал её. Ключевский, курс русской истории, третья часть. Ирина Владимировна взяла её, полистала, посмотрела на мои пометки на полях. Потом посмотрела на меня. Совсем не так, как смотрели остальные. Не на волосы, не на плечи. В глаза. Как будто там, за глазами, было что-то, что её интересовало.

— Поужинаем? — сказала она.

Ей было сорок четыре. Мне двадцать один. Я пошёл с ней ужинать не из-за денег. Я хочу, чтобы это было понятно. Я пошёл потому, что она спросила, что я читаю. Потому что посмотрела в глаза. Мне показалось, что вот она, взрослая, умная, видевшая жизнь женщина, которая будет со мной разговаривать. Не трогать кудри, не драться в душевой, не подкидывать записки. Разговаривать. О Ключевском. О том, почему у нас всё так, как есть. О том, что я думаю.