Ликвидация. Проект Т

Однажды, когда Вэл и Саша работали в лаборатории, пытаясь вскрыть защиту серверов «БиоМедТех», Вэл вдруг замер, уставившись на экран. Его лицо побледнело, а пальцы на клавиатуре застыли.

— Нет, нет, нет… — зашептал он, и в этом шёпоте было не страх, а профессиональное узнавание катастрофы. — Это не внешняя атака. Это изнутри. Кто‑то ломает систему не снаружи — кто‑то внутри «БиоМедТех» методично подменяет протоколы, рвёт цепочки запросов, затирает следы. Такого я ещё не видел.

Саша тут же подскочил к нему. На мониторах мелькали хаотичные данные, странные символы, сообщения об ошибках — не случайный сбой, а последовательное разрушение, будто кто‑то вынимал из стены кирпич за кирпичом, аккуратно и с расчётом.

— Что происходит? — спросил Саша.

— Не знаю, — ответил Вэл, судорожно набирая команды. — Но это каскадный сбой. Кто‑то намеренно перегружает узлы. Ещё минута — и вся их резервная архитектура рухнет.

В этот же момент во всём бункере погас свет. Раздался оглушительный вой сирены, пронзивший тишину.

— Тревога! — голос Петровича из динамиков был хриплым, но чётким — голос человека, который слишком часто говорил эти слова, чтобы позволить себе запнуться. — Неизвестные аномалии зафиксированы по всему городу. Всем занять оборонительные позиции. Повторяю: всем занять оборонительные позиции.

Аварийные лампы вспыхнули резким красным светом, выхватывая из темноты лица, руки, оружие. В бункере не началась паника — началась работа. Люди двигались к постам быстро, без суеты, каждый по своему маршруту. Это не был первый аварийный сигнал, и каждый знал свою задачу: кто‑то проверял герметичность периметра, кто‑то разворачивал средства связи, кто‑то занимал огневую точку. Лишь недавно прибывшие замерли в растерянности — и тут же получили короткие, жёсткие команды от тех, кто уже привык.

— Не стой. Бери вот это. Иди за мной, — Ава коротко ткнула пальцем в сторону ящика с запасными фильтрами и кивнула одному из новичков. Она не объясняла — она действовала.

Прежде чем кто‑то успел полностью оценить ситуацию, в лабораторию ворвалась Ирма. Её лицо было белее мела, дыхание сбивалось, но в глазах горела стальная решимость. Пистолет она даже не убрала — просто держала вдоль тела, готовая к любому развитию.

— Дэм! — закричала она, задыхаясь. — Марта… она ранена. И она принесла кого‑то.

Дэм мгновенно выскочил из лаборатории. Саша — за ним. В коридоре, залитом красным светом, Марта опустилась на колени. На руках она бережно держала девушку без сознания. Девушка была вся в крови и грязи, одежда — лохмотья. Длинные русые волосы слиплись, прикрывая бледное лицо. На щеке — едва заживший глубокий порез, на руках — множественные ссадины и синяки.

— Быстро! — крикнула Марта, посмотрев на Дэма. Голос был хриплым, но твёрдым — не просьба, а приказ. — Ей нужна помощь. И мне тоже, но потом.

Они быстро отнесли раненую в медпункт. Ава уже стояла у стола — не ждала объяснений, а считывала ситуацию с порога: пульс, дыхание, степень кровопотери, положение тела. Её движения были быстрыми, точными, без единого лишнего жеста.

— Кровопотеря значительная, — бросила Ава, не глядя на остальных. — Нужна срочная стабилизация. Подготовьте систему для переливания и стерильный набор. И включите дополнительный свет — этот красный мешает видеть.

Пока помощники выполняли приказы, Ава склонилась над девушкой, проверяя реакцию зрачков и аккуратно ощупывая возможные переломы. Потом протянула ладонь и тихо произнесла — привычно, как всегда:

— Дай руку. Просто дай руку.

Девушка не ответила. Но Ава и не ждала ответа — она сжала безвольные пальцы и на секунду замерла, считывая то, что нельзя увидеть глазами. Потом кивнула сама себе и продолжила работать.

— Переломов нет. Контузия, потеря крови, обезвоживание. Держится на адреналине, но недолго, — ровно перечислила она, не повышая голоса. — Включаем капельницу, обрабатываем раны, держим под контролем пульс.

Вдруг девушка приоткрыла глаза и, собрав остатки сил, прошептала:

— Я… Фая… Вы… прислали мне… адрес…

Голубые глаза закрылись, сознание ушло. Ава на секунду замерла, будто прислушиваясь к чему‑то внутри себя, а затем резко кивнула.

— Она держится, — коротко сказала она. — И мы не дадим ей уйти. Приступаем.

Марта, привалившись к стене коридора, смотрела на медпункт сквозь прищур. Клинки были убраны, но пальцы всё ещё подрагивали на креплениях — привычка, от которой она не могла избавиться даже когда сил почти не осталось.

— Я нашла её у восточного периметра, — тихо сказала Марта Дэму, не повышая голоса. — Сидела под завалом, без сознания. Рядом — следы. Не наши. Не «пустых». Другие.

Дэм посмотрел на неё, и в его взгляде мелькнула тревога за Марту — почти отеческая забота. Будто он видел, как она берёт на себя слишком много, и сердце сжималось от этого. Саша раньше не замечал в нём такой мягкости — только холодную собранность. А сейчас в глазах Дэма читалось: «Только не надо рисковать». Будто он давно ждал момента, когда придётся её удержать — или хотя бы успеть подхватить, если силы вдруг кончатся.

— Расскажешь всё, когда Ава тебя зашьёт, — ровно сказал он. — А пока — сиди и не двигайся. Это приказ, не просьба.

Марта криво усмехнулась — не от злости, а от привычки спорить даже когда согласна.

— Слушаюсь, — буркнула она и наконец убрала руку от раны, позволив крови течь свободно. — Но если что‑то начнётся, я встану. И ты меня не остановишь.

ГЛАВА 3. ДЭМ.

Дэм проснулся от ледяного пота, липко стягивавшего кожу, будто сама тьма пыталась удержать его в кошмаре. Он резко сел, хватая ртом воздух, и несколько мгновений не мог понять, где находится — реальность и воспоминания сплетались в одну жгучую, невыносимую картину.

Кошмар вновь прорвался сквозь тонкую завесу сна, вернув его в ту проклятую зону, где Дэм потерял всё. Визг сирен, разрывающий барабанные перепонки, крики, запах гари и крови — всё это обрушивалось на него с прежней силой, словно время не имело власти над этой болью. И лица… лица, которые он не имел права забывать.

Лицо его жены Катерины — с её неизменной доброй улыбкой и ямочками на щеках, появлявшимися каждый раз, когда Дэм рассказывал какую‑нибудь глупую шутку. Лицо шестилетнего Лёши с непоседливыми тёмными кудрями — мальчишки, который мечтал стать отважным строителем и возводить самые высокие и красивые здания, прямо как папа. И лицо трёхлетней Вали — с огромными зелёными глазами, унаследованными от матери, глазами, которые каждый вечер умоляюще смотрели на него: «Папа, ну ещё одну! Ну, пожалуйста!» — просили почитать сказку на ночь своим тоненьким голоском.

А теперь эти лица были пустыми, безжизненными. Они стояли перед его внутренним взором, не обвиняя, не упрекая — просто смотрели, и от этого взгляда становилось только страшнее. Дэм глубоко вздохнул, пытаясь унять дрожь в руках, но пальцы всё равно подрагивали, будто до сих пор сжимали пустоту. Эти воспоминания преследовали его, как неотступная тень, напоминая о цене, которую он заплатил за свою наивность, за свою веру в то, что всё будет хорошо. Теперь Дэм знал: в этом мире нет места для надежды — есть только борьба за выживание, холодная и беспощадная.

Когда‑то у них была небольшая, но уютная квартира на окраине города — с балконом, увитым плющом, который Катерина высадила в первый год их совместной жизни. Квартира, полная детского смеха и плача, запаха свежей выпечки и старых книг. Дэм работал инженером‑конструктором, строил жилые дома, часто задерживался на работе, чтобы обеспечить семью, и каждый раз, возвращаясь, ловил на себе взгляд Кати — не упрёк, а тихое понимание, в котором было больше любви, чем в любых словах.

Они с Катериной только начинали жить, строить планы на будущее — и пусть эти планы были простыми, почти будничными, они были наполнены теплом и светом. Дэм мечтал о пенсии в тихом городке у моря, о большом доме, лабрадоре и путешествиях. Катя работала учительницей русского языка и литературы, учила детей думать критически и ценить настоящее, но дома становилась той самой Катей — мягкой, заботливой, умеющей одним словом снять любую тяжесть с его плеч. Лёша ещё ходил в садик, но уже проявлял интерес к технике, разбирая свои игрушки до последней шестерёнки, чтобы посмотреть, как они устроены. Валя только начинала говорить, но уже умела очаровывать всех своей улыбкой — и этот смех звенел в квартире, как маленький, но очень важный колокольчик, напоминавший, что жизнь продолжается.

Дэм помнил, как Лёша, вымазанный краской, прибегал к нему и показывал рисунки домов, которые собирался построить.

— Папа, а почему у этого дома нет крыши? Он что, не достроен?

— Нет, Лёша, — отвечал отец, стараясь сдержать улыбку, — это такой стиль. Это современная архитектура.

А по вечерам, перед сном, Валя забиралась к нему на колени и требовательно тянула книжку.

— Папа, почитай про принцессу!

— Хорошо, — соглашался Дэм, — но только одну.

Дочь звонко смеялась и хлопала в ладоши, а Катя стояла в дверях, улыбаясь, и в её взгляде читалось: «Вот оно, Демьян. Вот наше счастье».

Он даже забыл своё настоящее имя — Демьян. Теперь он просто Дэм, лидер «Лика Правды», человек, который должен защищать своих людей, принимать решения, от которых зависят чужие жизни. Демьян… как давно он слышал это имя? Только Катя называла его так — нежно, ласково, с какой‑то особой теплотой, будто в этом имени хранилось всё, что делало его собой. И теперь, когда от прошлого осталась только боль, он цеплялся за эти воспоминания, как за тонкую нить, которая ещё связывала его с тем человеком, которым он когда‑то был.

А потом всё изменилось — пять с половиной лет назад, будто сама ткань привычного мира начала расползаться по швам. Сначала поползли слухи — шепотки на кухнях, тревожные сообщения в закрытых чатах: о странных экспериментах, о мутациях, о вирусах, которые не подчинялись никаким законам. Поначалу это казалось далёким и нереальным, чем‑то из фильмов, которые они с Катей смотрели по вечерам, смеясь над наивностью героев. Но постепенно шёпоты обрели голос, а голос — вес. Слухи стали превращаться в реальность, тяжёлую, осязаемую, пахнущую гарью и страхом.

Начали пропадать люди — сначала поодиночке, потом целыми семьями. На улицах находили всё больше трупов, и в их застывших позах читался один и тот же немой вопрос: «За что?» Город, который Дэм знал до последней трещины на асфальте, становился чужим, враждебным, будто кто‑то подменил его изнутри.

Дэм помнил тот день, когда город окончательно погрузился в хаос. Сирены выли, разрывая воздух на острые, болезненные куски, улицы заполонили обезумевшие мутанты — в их глазах не было ничего, кроме пустоты и голода, словно человечность сгорела первой, как сухая трава. Дэм пытался спасти свою семью, увезти их из города, прорваться сквозь этот ад к какому‑то призрачному безопасному месту. Но было уже поздно: они оказались в ловушке, зажатые между рушащимся миром и собственной беспомощностью.

Катерина… Она была такой храброй до последнего. Защищала детей, пыталась укрыть их от ужаса, который рвался к ним со всех сторон, шептала что‑то успокаивающее, хотя в её собственном голосе дрожала неподдельная боль. Но даже её храбрости не хватило.

Дэм помнил лицо жены, когда она умирала у него на руках, — испачканное кровью и грязью, но всё ещё прекрасное, словно свет, который не мог погасить даже этот мрак. Губы, запёкшиеся от слёз, глаза, наполненные такой любовью и такой невыносимой болью, что ему хотелось кричать, чтобы этот крик разорвал саму реальность.

«Береги детей, Дэми…» — прошептала Катерина. Голос был тихим, почти растворявшимся в реве сирен и криках города, но Дэм услышал каждое слово, каждое мгновение врезалось в память, выжигая там вечный след. Он крепче сжал её руку, чувствуя, как жизнь покидает её тело, будто вместе с ней утекала и сама надежда.

Дэм помнил лица своих детей — их глаза, полные ужаса и непонимания, такие большие, будто в них отразился весь этот рушащийся мир.

«Папа, что происходит? Нам страшно…» — плакал Лёша, цепляясь за его куртку дрожащими пальцами.

«Мамочка, не оставляй меня…» — рыдала маленькая Валя, прижимаясь к матери, словно пыталась спрятаться от всего мира в её объятиях.

Это был первый и последний раз, когда Катя назвала его Дэми. Она всегда любила произносить его полное имя — Демьян. Не любила сокращений, считала, что в полном имени заключена вся сила и сущность человека. «Дэм… это как‑то слишком коротко, бездушно, — говорила она. — В Демьяне чувствуется сила, надёжность, мужественность». Это был её маленький ритуал, способ показать свою любовь. Жена любила растягивать гласные, произнося «Де‑мь‑я‑н» так, будто пробовала на вкус самое дорогое и ценное лакомство. Говорила, что его имя звучит как музыка, как песня. И Дэм любил, когда Катя его так называла: в её голосе, произносящем это имя, звучало всё тепло, которое согревало в самые холодные моменты.

И вот теперь, в этот последний миг, когда жизнь покидала тело, жена назвала его Дэми. Сократила имя, нарушив свой собственный ритуал. И в этом сокращении было столько боли, столько прощания, что оно ранило сильнее любого удара. Дэм понял: она знала, что умирает. Знала, что больше никогда не сможет назвать его Демьяном, никогда не сможет почувствовать вкус этого имени на губах. Поэтому выбрала это короткое, почти сломанное «Дэми» — чтобы оставить хоть что‑то, чтобы протянуть ему тонкую нить сквозь надвигающуюся тьму. Чтобы оставить им частичку себя.

И Дэм поклялся ей — поклялся перед лицом смерти, перед лицом рушащегося мира, перед лицом собственного бессилия. Поклялся, что будет беречь детей, защищать их, не позволит им погибнуть. Эти слова, сказанные сквозь стиснутые зубы, эхом отдавались в памяти, становились клятвой, которую нельзя нарушить.

Но он не сдержал своего обещания. Дети умерли. И эта мысль, острая и безжалостная, впивалась в сознание, не давая ни секунды передышки. Это была его вина. Он не смог, не успел, не сумел их спасти.

Дэм закрыл глаза, пытаясь унять боль, разрывающую его изнутри. Каждая клеточка тела кричала от отчаяния и вины, будто сама плоть помнила этот провал и наказывала его за него. Он должен был быть сильнее, должен был предвидеть опасность, защитить свою семью любой ценой. Должен был… Но было уже поздно. Всё кончено. Осталась лишь пустота — тяжелая, густая, заполняющая каждую щель в душе, и вечное сожаление, которое не смоет ни время, ни кровь врагов.

Теперь Дэм знал: в этом мире нет места для надежды — есть только борьба за выживание, холодная, беспощадная, требующая всей его воли. И он будет бороться до конца — не ради себя, а ради их памяти. Он, Дэм, тридцатипятилетний мужчина с преждевременно постаревшим лицом — годы будто выжгли на нём следы бессонных ночей и потерь. В его измученных глазах не осталось наивности — только упрямая решимость, готовая вспыхнуть при первом намеке на несправедливость.

На лице — шрамы, перебитые татуировками: стилизованная вязь на щеке, код T-09-X над бровью. Не украшение, а карта клятв и потерь: каждый знак напоминал, ради чего он продолжает идти. Дэм посвятит жизнь этой борьбе. Потерял всё, но не отдаст последнее — веру в то, что справедливость восторжествует, а имена близких станут символом победы над злом, разрушившим его мир. И всякий раз, когда силы будут на исходе, эти метки будут шептать: «Иди дальше. Ради них».

В первые дни после нападения он бродил по мертвому городу, не зная, куда идти и зачем. Однажды, прячась от патрулей в полуразрушенном здании бывшей мэрии, нашёл в разбитом архиве стопку папок с грифом «Для служебного пользования». Среди отчётов и смет мелькнули странные обозначения — коды районов, которые раньше были просто административными метками, а теперь выглядели как ключи к чему‑то большему:

ZONE-7-R — район, где раньше жили рабочие завода «БиоМедТех»; по слухам, именно там начались первые вспышки;

SECT-4-M — медицинский сектор, закрытый для гражданских ещё за месяц до коллапса;

T-09-X — обозначение, которое встречалось в нескольких документах рядом с пометкой «ограниченный доступ» и схемой подземных коммуникаций.

Эти коды будто складывались в карту города, только не ту, что была на старых планах, а другую — тайную, по которой можно было понять, где система прятала свои самые тёмные секреты. Дэм начал собирать обрывки информации, сопоставлять их с тем, что видел своими глазами: маршруты патрулей, закрытые кварталы, внезапные отключения связи. Постепенно в голове выстроилась картина: зоны был разбиты на изолированные сектора, каждый из которых имел свой уровень контроля и свой код доступа.

Именно тогда у трёх человек родилась идея «Лика Правды». Сначала это был просто способ не сойти с ума — записывать всё, что удается узнать, отмечать на карте подозрительные места, собирать свидетельства выживших. Дэм оставлял метки в заброшенных зданиях, передавал записки через тех немногих, кому ещё мог доверять. Потом к ним потянулись другие — те, кто тоже искал ответы. Так из горстки отчаявшихся людей выросла сеть, которая знала город лучше любых официальных карт.

Коды районов стали для «Лика Правды» чем‑то вроде языка: по ним передавали маршруты, предупреждали об опасности, обозначали места, где можно найти припасы или укрытие. ZONE-7-R означал «осторожно, высокий риск», SECT-4-M — «не входить без крайней необходимости», а T-09-X стал символом самой тайны — местом, куда рано или поздно должен был привести их путь.

Дэм хранил эти обозначения не на бумаге и не в памяти — выцарапал их на внутренней стороне старого армейского браслета, который носил не снимая. Каждый символ был напоминанием: город лгал, и только зная его коды, можно было увидеть правду. И теперь, когда «Лик Правды» стал силой, способной бросить вызов «БиоМедТех», эти метки превратились в стратегию.

Дэм сжал браслет, чувствуя, как металл врезается в кожу. Коды города были не просто буквами и цифрами — это были следы, оставленные системой, чтобы скрыть свои преступления. И он собирался пройти по этим следам до самого конца. Любой ценой.

Дэм резко открыл глаза, сбрасывая с себя остатки кошмара. Он больше не Демьян. Он — Дэм. И сейчас нужно было не предаваться воспоминаниям, а действовать. В этом мире выживал не тот, кто цеплялся за надежду, а тот, кто умел держать удар и наносить ответный. Он посвятит жизнь этой борьбе — не из слепой ярости, а из холодного расчёта: справедливость должна быть обеспечена, а имена близких — защищены от забвения.

Он поднялся с койки, стараясь не потревожить Вэла: тот спал, свернувшись калачиком, и Дэм не хотел нарушать эту редкую минуту покоя. Лаборатория, переоборудованная под временное жилье, была тесной, но функциональной. Гудели вентиляторы, охлаждающие серверы, потрескивали контакты, изредка раздавались короткие щелчки реле — привычный фоновый шум, ставший частью их рутины. Здесь не было уюта, но была надёжность: крыша над головой, доступ к оборудованию и оружие под рукой. Этого хватало, чтобы продолжать работу.

Дэм мельком взглянул на свои руки. Шрамы, покрывавшие кожу, были не просто отметинами — это был его личный журнал боевых выходов: рваный след от когтей мутанта, тонкий рубец от осколка стекла, сетка мелких порезов от колючей проволоки. Каждый из них фиксировал конкретный эпизод, конкретную ошибку или удачу — своего рода тактильная хроника.

Поверх шрамов темнели татуировки — не украшение, а система меток. На тыльной стороне ладони — миниатюрный компас, чьи стрелки были привязаны не к географическим координатам, а к датам потерь. На предплечье вилась строка SEQUENCE‑994‑X — ключ, который должен был открыть доступ к нужным данным. Чуть выше, перекрывая след от ожога, — силуэт ласточки с фрагментом кода в клюве: условный символ, обозначавший «сохранить, несмотря ни на что». На сгибе локтя — перечёркнутый логотип «БиоМедТех»: стилизованная молекула, переходящая в силуэт человека, дуги сверху и снизу — будто волны ЭКГ. Чёрная линия легла ровно, без дрожи: не эмоция, а маркер цели. Холодная пометка, как в отчёте: «объект исключён».

Все эти метки набивала ему Ирма. Когда‑то она была татуировщицей в полуподвальной студии на окраине Т-5 — до того, как мир начал рушиться, а искусство превратилось в инструмент выживания. Она умела не просто наносить рисунок, а встраивать смысл в каждый миллиметр кожи, превращая тело в зашифрованный архив.

— Татуировка — это навсегда, — говорила Ирма, склоняясь над эскизом и водя иглой с холодной точностью. — А в нашем мире «навсегда» — роскошь. Значит, пусть каждый знак будет полезным. Пусть он спасает.

Дэм молча кивал, стискивая зубы от боли, но не отводя взгляда. Он знал: если Ирма делает это, значит, в рисунке есть смысл, который он поймёт позже. И он понимал. Каждый символ срабатывал в нужный момент — как подсказка, как напоминание, как ключ.

Иногда, когда в бункере становилось тихо, Ирма останавливалась рядом, коротко кивала на его руки и говорила:

— Помнишь, что значит ласточка?

— «Сохранить, несмотря ни на что», — отвечал Дэм без запинки.

Ирма едва заметно кивала, будто проверяла, не стёрлось ли значение под грузом дней.

— Хорошо, — говорила она. — Значит, ты всё ещё помнишь, ради чего мы держимся.

А перечёркнутый логотип «БиоМедТех» Ирма набила последним, при тусклом свете аварийной лампы. Работала молча, без лишних слов, только время от времени бросала короткие команды: «Не дёргайся», «Держи ровно». Когда закончила, отступила на шаг, посмотрела на результат и тихо сказала:

— Это не про ненависть. Это про фокус. Чтобы ты не забывал, куда бить.

Дэм опустил рукав, прикрывая рисунок, но знал: под тканью остался не просто след иглы — осталась цель, выжженная в памяти.

Он коснулся рукояти пистолета, лежавшего под подушкой. Оружие было не символом агрессии, а инструментом выживания — таким же необходимым, как аптечка или рация. Дэм помнил, как Катерина считала иначе: для неё пистолет всегда был воплощением разрушения. Но в нынешних условиях баланс сместился — теперь ствол был частью протокола безопасности.

В небольшом зеркале на стене отразилось его лицо: постаревшее раньше срока, с темными кругами под глазами, с замысловатой вязью тату на лице. Это лицо больше не принадлежало инженеру, строившему дома и мечтавшему о спокойной старости. Теперь это было лицо командира, привыкшего принимать решения, от которых зависели чужие жизни. Дэм задержал взгляд ровно на секунду — достаточно, чтобы зафиксировать текущее состояние, и не более. Самоанализ можно было отложить до момента, когда появится свободное время. А пока его задача — обеспечить устойчивость группы.

Первым делом Дэм направился в медпункт. Ава сидела у койки, её поза выдавала усталость, но взгляд оставался собранным — она не позволяла себе отключаться даже при явной нехватке сил. В воздухе витал характерный запах антисептика — запах, который в их условиях означал, что работа ведётся.

— Ава, — тихо произнес Дэм, не делая резких движений.

Она вздрогнула, затем узнала его и чуть расслабилась.

— Дэм? Что-то случилось?

— Хотел узнать статус по Фае, — ответил он без лишних эмоций.

Ава устало провела ладонью по лицу, но тут же вернулась к профессиональному тону:

— Состояние стабилизировано, но остается тяжелым. Основная проблема — рана в брюшной области: высокий риск осложнений. Я сделала все, что могла в текущих условиях, но нам критически не хватает антибиотиков и обезболивающих. Запасы на исходе.

Дэм кивнул, фиксируя информацию. В их ситуации каждая единица ресурса имела четкую ценность: таблетка — шанс на выживание, бинт — возможность продолжить миссию, литр воды — поддержание работоспособности группы.

— Что еще? — спросил он.

— Сильное обезвоживание, — продолжила Ава. — Требуется инфузионная терапия. Кроме того, пациентка находится в состоянии бреда: бормочет что-то, но связных данных нет.

Дэм подошёл к койке. Фая лежала неподвижно, кожа была бледной, на лбу проступали капли пота. Он наклонился, стараясь разобрать слова. Из шепота удалось вычленить лишь обрывки: «…холодно… боюсь… мама…». Никакой оперативной информации, никаких упоминаний о «БиоМедТех» или связях с организацией.

Выпрямившись, Дэм сделал мысленную пометку: Фая, скорее всего, не была вовлечена в структуру осознанно. С одной стороны, это упрощало взаимодействие — не приходилось ожидать подвоха. С другой — делало её уязвимой: она не знала правил игры и не имела защитных механизмов.