Манифест хаоса

Владимир Михайлов

Манифест хаоса

Глава 1

«Манифест Хаоса»

«Поднятое с земли капризным ветром

Летит чернее сажи мыль пера

Минуя кладбище просроченных поэтов,

Где не найти и памяти цветка.

А рядом с трупами в пруду событий жизни,

Сплетённый из космических волос,

Плывёт чернее ночи лебедь гордый —

Случайностей царь жизненных полос».

-----------------

То время, о котором я пишу, — абсолютный пик моей голодухи. Моральной, интеллектуальной, творческой — в общем, экзистенциальной. Дистрофия духа при гиперактивном мозге.

Я никогда не умел стареть плавно или эволюционировать системно. Меня швыряло из крайности в крайность, как маятник в часах апокалипсиса: от состояния забитой в угол крысы в сырой, вонючей камере, — до стерильной, звенящей тишины в голове. Туда, где в вакууме рождаются чистые, математически выверенные идеи. К людям с породистыми, несгибаемыми мозгами. К секундам, когда тебя баюкает запах женщины или спасает ледяное, абсолютное одиночество, в котором книги — твои друзья, которые так часто открывались разбитыми об стену в кровь кулаками.

Меня воспитала улица. Криминального дерьма в моем прошлом хватило бы на пару пожизненных сроков, если мерить их масштабами совести. Но головой — этим проклятым, вечно голодным аппаратом — я всегда тянулся к чему-то большему, чем примитивная зоологическая выживаемость. Жизнь сама, сухими кубиками концентрированного опыта, вкалывала в меня сыворотку от психологии раба.

Мечта написать эту книгу родилась давно. Я вынашивал ее, как племенная сука вынашивает щенков — оскалив зубы, защищая от сытого, равнодушного мира. Ни ради бабла, ни ради дешевой славы — всё это субпродукты, кормушка для чужого, кастрированного тщеславия. Я пишу, чтобы совершить вивисекцию: увидеть себя настоящего. Смыть вековую грязь и докопаться до «иного Лица» — того, что остается, когда все социальные маски сброшены и сожжены. Это моя единственная подлинная сила. И олимп права судить, как бы ни старался, не сможет дать мне почувствовать запах хлорки коридоров, где можно стоять только на сбитых коленях.

Я приучил себя к аскезе — стараться ни к чему не привязываться. Ни к людям, ни к местам, ни к барахлу. Исключением были только мысли. В них, как неприкаянный, одержимый черт, я был влюблен до безумия, до метафизической дрожи.

Когда жизнь меняла кадры — от ослепительных вспышек триумфа до серой, удушающей гнили, — я не скулил. Смеялся. Я принимал всё. Жрал этот мир целиком, с потрохами, желчью и кровью, и сумасшедшим, злым взглядом смотрел в небо. Именно тогда я кожей, на клеточном уровне, почувствовал наркотический, ни с чем не сравнимый вкус свободы. Кто глотнул его хоть раз, больше никогда не наденет ошейник.