Летопись вятичей. Часть вторая. Повести безвременных лет

– Кто это? Вы его знаете? – коллеги вопросительно посмотрели на учителя физики.

– Это, господа, Михаил Казимирович, мы были как-то представлены друг другу. Он боевой офицер, сражался с турками. Да-с, ну так вот, о чём-то бишь я? Ах, да, о будущем России. Так вот, я думаю, что лет через двадцать или тридцать в России особо ничего не изменится. Будет развиваться железнодорожный транспорт, благодаря новым веяниям в науке, возможно, даже бурное развитие монорельсовых путей. Будет развиваться телеграфное дело, а паче того, телефонное дело, о бурном развитии которого мы с вами стали свидетелями, благодаря неустанным трудам Павла Михайловича, ну вы и сами о том знаете. Телефон появится не только на почтовых станциях и вокзалах, не только в полицейских участках, но также и в важнейших казённых учреждениях, может быть даже в земских больницах.

– Вы так думаете? – Михаил Семёнович оставил на минуту покрытую золотой корочкой ножку пулярки, обёрнутую белоснежной салфеткой, и заинтересованно посмотрел на физика.

– Да отчего же нет? Россия богатеет, промышленность наша, хоть и медленно, но развивается. Да, мы, безусловно, не Франция, согласен, а тем более не Англия, но тоже кое-что можем, – продолжил увлечённо учитель физики, держа высоко правою рукою нож, и в то же время левою рукою, с захваченною вилкою полоской томлёной говядины, указывая на сцену, где в эту минуту производили свои приготовления музыканты. – Будет бурное развитие электрической механики! Лет через тридцать в каждом доме будет гореть электрическая свеча! А то и две. Далее. А далее паровозам придут на смену электрические механизмы. И будут по России-матушке, от Варшавы до Хабаровска, колесить электровозы!

– Позвольте теперь мне усомниться, – перебил коллегу доктор, – Эк Вы, голубчик, хватили, про электровозы. Да проку-то от них? А ну как пассажиров начнёт трясти этим вашим электричеством? Выйдут они на станции все потрясённые!

И Михаил Семёнович засмеялся от получившегося невзначай каламбура.

– Как вы сказали, коллега? Потрясённые пассажиры? Ой, я не могу, – залился смехом учитель истории, – Это бесподобно! Потрясённые… Ахахах… Надо же!

– Не вижу здесь ничего смешного, – ответил, насупившись, Иван Семёнович, – Я, господа, напоминаю, что рассказываю своё ви́дение! А вот уважаемый Пётр Алексеевич рассказывал нам своё виде́ние! И ничего смешного в том не было.

– Да Вы, сударь мой, не обижайтесь, весьма презабавно вышло, прошу прощения, – миролюбиво возразил Михаил Семёнович, – откушайте лучше с нами, сударь мой, беленькой, да под рыжик, да под золотое колечко луковое, а? За науку, господа?

И господа дружно подняли рюмки с новомодным столовым вином за науку!

– Ах, хороша! Ну так вот, – продолжил подобревший после употребления скользкого рыжика Иван Семёнович, – Россию ожидает просто бурное развитие воздухоплавания. Ея просторы говорят нам о том, что России быть великою воздухоплавательною державою! Посудите сами! Ну зачем нам морской флот? Мы же не Англия! Наши колонии не за морями, а за лесами. Поэтому я чаю развитие воздухоплавательных команд с дирижаблями единственною правильною мерою, способной, господа, при должном усердии к тому правительства, вывести Россию на первое место среди великих держав. И кто знает, может быть лет эдак через пятьдесят российским подданным будет также просто летать на дирижаблях в Туркестан или, скажем, в Австрию. А то и в саму Австралию.

– В Австралию? На дирижабле? В Туркестан ещё куда ни шло, ежели что, то можно и опуститься на землю, пересесть на верблюдов. А в Австралию лететь через океан боязно, – засомневался в таких предсказаниях доктор. – А что ваш Вихорка говорил по поводу полётов, будут люди летать? А, Пётр Алексеевич?

– Будут. Только он говорил не про дирижабли.

– А про что?

– Он описывал серебряные яйца в небе.

– Ну так это и есть дирижабли!

– Господи, Боже ты мой, – хлопнул себя по лбу историк, – как же это я сразу не додумался!? А что, господа, весьма похоже описано, остроумно, с художественным, я бы сказал, вкусом. Нет, ну каково? Так он ещё и серебряных птиц описывал, и пауков летающих, и какие-то короба. Летит себе короб, да как повиснет в небе, а из него, господа, пауки вылетают. И разлетаются повсюду, и ни днём, ни ночью от них не скрыться.

– А для чего же от них скрываться? – добродушно полюбопытствовал Михаил Семёнович, намазывая на поджаренный белый хлеб холодный гусиный паштет, – Что людям с тех пауков?

– Очень опасные твари, Михаил Семёнович, страх как опасные, видят в темноте и смерть несут людям. Только под землю от них и прятаться. Так они из-под земли достанут.

– И откуда же взялись эти пауки ужасные? – насмешливо вопросил Иван Семёнович.

– А люди сами и развели их, как говорил Вихорка. Обленились, говорит, люди, своим умом перестали думать, всё за них пауки думали. Вот и додумались, что люди им вроде как бы и лишние стали. И решили тогда пауки поначалу всех поссорить, чтобы, значит, из-за пустяков ссорились и друг друга убивали. А потом всех и уничтожить.

– Вздор! – Воскликнул учитель физики, – Я решительно не понимаю, как таковые зловредные пауки могут поссорить людей? Бывает, конечно, люди ссорятся из-за коней, собак или коров, в конце-то концов, или же гусей, и давеча я как раз наблюдал такую сцену на Старом торге. Но, простите, ссориться из-за пауков? Нет, это уму не постижимо.

– Почтеннейшая публика! – Привлёк внимание к небольшой сцене конферансье, – Прошу вашего внимания! По многочисленным вашим просьбам! Романс «Тихая гора»! В исполнении несравненной мадемуазель Эжени! Прошу, господа!

Послышались робкие аплодисменты и на сцену вышла молодая красивая брюнетка, в шляпке, украшенной перьями, с невысокой тульей и приспущенными полями. Небольшой турнюр кремового цвета совсем не портил её естественные прелести, а изящную шею не смог спрятать даже высокий закрытый лиф. Дива удостоилась второй волны аплодисментов, громче всего, разумеется, восторги исходили от столика, за которым заняли диспозицию, выстроенную по всем правилам современной военной науки, господа артиллерийские офицеры. Наконец, почтеннейшая публика успокоилась и мадемуазель после музыкального вступления запела неожиданно красивым меццо:

Тиха гора и месяц светит ясно,

Лаская озера застенчивую тишь,

Твой взгляд манит меня, манит меня опасно,

Я вся дрожу, когда со мной ты говоришь.

Не запрещай моих воспоминаний,

Из них одних счастливых дней плетётся нить,

Не осуждай, прошу, моих желаний,

Позволь любить тебя, позволь тебя любить.

Пускай редки и тайны наши встречи,

Объятья в сумраке мерцающих ночей,

И мой платок, накинутый на плечи,

И зачарованный обман твоих речей.

Не запрещай моих воспоминаний,

Из них одних счастливых дней плетётся нить,

Не осуждай, прошу, моих желаний,

Позволь любить тебя, позволь тебя любить.

Тиха гора, но туча месяц скрыла,

И небо звёздное пытается укрыть,

Не упрекай меня за то, что я любила,

Не упрекай, что не хочу тебя забыть!

Мадемуазель Эжени. Рис. Светланы Косматулиной

Надобно пояснить, что во время исполнения романса взор несравненной мадемуазель ненадолго задерживался на каждом столике гостиничной ресторации, выдавая незначительные авансы и тем самым поражая незащищённые мужские сердца. Тяжелейшие потери понесла 2-ая артиллерийская батарея, в одно мгновение лишившаяся поручика, бросившегося тут же за цветами к торговке и штабс-капитана, в отчаянии искавшего глазами так невовремя запропастившегося официанта, дабы сделать тому заказ на парочку бутылок шампанского для дамы. Наконец, певица умолкла, жеманно закрыв тыльной стороной ладони в белой перчатке свои прекрасные очи, и публика взорвалась третьей волной аплодисментов.

Ресторан «Кулон» (кадр из клипа «Тихая гора»)

– Браво! Браво! – 2-ая артиллерийская батарея произвела залп в сторону сцены, закидав осаждаемую крепость в виде прекрасной дамы цветами и пробками от шампанского. Поручик даже встал на одно колено, видимо, намереваясь произвести рекогносцировку в нарушение устава, чем не мало смутил сотоварищей. Впрочем, мадемуазель и не думала сдаваться, несмотря, на явный численный перевес противника. Вместо того, чтобы выкинуть белый флаг, она запела снова, своими очами, будто картечью, выкашивая неприятельские полевые укрепления. Доставалось не только военным, но и статским. Довольные официанты, будто драгунские кони на параде, уже в нетерпении топтались у стен, переступая с ноги на ногу, в ожидании немыслимых чаевых. А между тем, мадемуазель Эжени всё пела и пела:

Словно клубочек ночью безлунною,

Катится жизнь моя тропкой безумною,

Муки сердечные, ложь и страдания,

И о любви моей воспоминания.

Резвою тройкою жизнь моя катится,

И за ошибки она не расплатится,

Катится, катится, словно безумная,

Тропкою узкою, ночью безлунною.

Вера, отчаянье, смех и рыдания,

Встречи короткие и расставания,

Страсти фальшивые, пьяные речи,

Руки чужие лягут на плечи.

Ночи холодные, дни бестолковые,

Катится жизнь моя тропкою новою,

Знаю, надолго она не затянется,

Скоро со светом и вовсе расстанется.

Резвою тройкою жизнь моя катится,

И за ошибки она не расплатится,

Катится, катится, словно безумная,

Тропкою узкою, ночью безлунною.

– Браво! Браво! Бог мой, как же она хороша, бесподобна! – обратившись к коллегам, восторженно произнёс учитель истории, – Правда же? Ну скажите, господа? Эх… Что за жизнь…

Пётр Алексеевич (кадр из клипа «Тихая гора»)

– Правда. – Ответил мгновенно погрустневший доктор, вдруг вспомнивший, что дома его ждёт дражайшая супруга, Прасковья Андреевна, дочки Оленька, Наденька и сын Митя. – Истинная правда. А что, господа, не пора ли нам и честь знать, так сказать?

– Да, – поддержал коллегу Иван Семёнович, – пора! Счёт!

– Ну что же, господа, – обескураженно заявил Пётр Алексеевич, – как скажете. Пора так пора. Вы домой на извозчике, господа? А я, с вашего позволения, пройдусь немного, развеюсь.

Расплатившись по счёту, дав на чай гривенник и пятиалтынный, вся троица вышла на улицу Никитскую и тепло распрощалась. Михаил Семёнович и Иван Семёнович укатили на извозчике, а Пётр Алексеевич неспеша отправился через Узкий переулок на Кутузовскую улицу, размышляя по дороге, а не нанести ли внезапный вечерний визит Вареньке? И хотя Варенька, несомненно, проигрывала мадемуазель Эжени в молодости и красоте, однако выдающимися формами, умом, пониманием и добрым расположением к нежданному гостю могла, в некоторой степени, скрасить так некстати скоро закончившийся вечер.

Чёрная звёздная ночь нависла над губернским городом. С Оки веял неутомимый ветерок, разгоняя по безлюдной мостовой, будто серых мышей, первые опавшие листья. Городовой с пышными усами проводил безучастным взглядом фигурку медленно бредущего чиновника министерства народного просвещения и отвернулся.

«Да, непременно надо навестить Вареньку! – Рассуждал, всё более распаляясь от страсти, Пётр Алексеевич, – Опять же, она сама в прошлый раз настаивала на визите. Глядишь, и выйдет у меня с нею! Решено! На Мясницкую!»

И Пётр Алексеевич, встряхнувшись и расправив плечи, широким шагом устремился в выбранном направлении. Он шёл всё более уверенно, позабыв уже и о сегодняшнем визите к доктору, о неудобных и пугающих снах, о прерванном вечере в ресторации, и даже о певичке. Ну, то есть, почти о ней не вспоминал. Всё его естество желало только одного – выбросить из головы всякую чепуху, оставив в ней лишь Варвару и связанные с нею мечтания. В голове назойливо крутились прочитанные в какой-то газете фривольные стихи:

Живёт моя зазноба в высоком терему,

В высокий этот терем нет ходу никому.

Но я нежданным гостем – настанет только ночь,

К желанной во светлицу пожаловать не прочь.

Ловко обходя в темноте небольшие лужицы, учитель истории и географии всё своё внимание, помимо возвышенных и не очень мыслей о Вареньке, уделял земле, устремляя свой профессиональный взгляд географа на мостовую в ожидании неприятностей для своих ботинок, с натянутыми на них блестящими калошами. А высоко-высоко над его новенькой форменной фуражкой с гербом, на покрытом редкими облачками небе, белым холодным светом сияли далёкие звёзды. И не просто сияли, а, исполняя непостижимый простым смертным закон мироздания, соединяли невидимыми лучами судьбы людей, переплетая их сложной паутиной, невзирая на время и пространство. И было в том переплетении прошлого, настоящего и будущего что-то одновременно и пугающее, и прекрасное. Что-то такое неведомое, ради чего только и стоит идти по этой жизни, шаг за шагом. Из туманного прошлого в ещё более туманное будущее. А иногда и возвращаться. Да, да, и возвращаться. Вот такая она, звёздная дорога.

Глава 2.

Провидец

В лето 6490 (982) Вятичи паки не восхотели дань давать и ссылалися с печенегами, чтобы с оными совокупно Владимиру противитися. Но печенеги, не смея Владимира, их принять отреклися. Того ради Владимир втрое на них шед и, победя их, возложи дань сугубую. Оттуду иде в поле и, покорив землю польскую, град Суздаль утвердил.» (30,57) (Татищев)

Сильный раскат грома оглушил Вихорку. Ливень застучал большими тяжёлыми каплями по покрытой корой крыше дома. Капли били по бурой крыше, стенам, поросшей травой завалинке, по мохнатым огромным елям, окружавшим старенький дом, а также по лицу мальчика, смешиваясь со слезами обиды. Опять его подняли на смех и выгнали из дома. А ведь он не врал! Всё так и было, как он рассказывал… Но… Во сне.

Сколько раз он зарекался не рассказывать никому-никому свои странные сны! Сколько раз! Но снился новый пугающий сон, и отрок снова и снова искал тех, с кем бы он мог поделиться увиденным.

Правда, всё было не так плохо, если Вихорка рассказывал сон из жизни своей деревни. Например, кто из ближних заболеет вскоре или же вдруг кто-то умрёт. Тогда к словам Вихорки хотя бы прислушивались, ибо уже были случаи, когда его сны оказывались пророческими.

Но вот рассказы про совершено странные и непонятные события вызывали у слушателей недоверие и смех.

– Ну ты и бахарь, – говорили в лучшем случае родовичи, утирая слёзы от смеха. – Уморил! Вот врёт складно! Сани, что едут сами!? И где ты такие видывал?

И Вихорка, насупившись, замолкал, что вызывало ещё больший смех у окружающих. И тогда на глаза набегали предательские слёзы. Вот и сейчас он стоял, размазывая по щекам солёную влагу.

Вдруг мальчик на миг оторопел, взглянув под ближнюю к дому могучую ель. Под могучей еловой лапой стоял необычно одетый старик и строго смотрел на Вихорку.

Удивили мальчика длинные волосы, часть которых была заплетена в короткие косицы, длинная с проседью борода, необычного кроя льняная рубаха, с широкими рукавами, с нашитыми на них чёрными кисточками из меха, а за спиною чужака виднелась перетянутая чёрными кожаными ремнями свёрнутая волчья шкура. Через правое плечо была перекинута чёрная меховая сума. А левой рукой старик сжимал чёрный резной посох.

«Откуда же он взялся? – с испугом подумал Вихорка, – Ведь только что здесь никого не было? И псы молчат, чужого бы заслышали издалека!»

– Подойди! – Властно сказал старик и Вихря даже не подумал отказаться. На плохо гнущихся ногах он подошёл к ели.

Старик внимательно посмотрел отроку в глаза и Вихорка съёжился от этого проникающего взгляда.

– Так вот ты какой! – Старик продолжи говорить, не отводя взгляда от мальчика. – И

что же на этот раз приключилось?

– А ты кто, дедушка? – Только и смог выдавить из себя Вихорка, удивляясь своей смелости.

– Я то? А зови меня Гораздом. – Дед вдруг улыбнулся, показав целые желтоватые зубы. – А ты, значит, Вихор?