Операция "Свадьба" или Фальшивый жених для училки

Федор поднял глаза.

— Я не собираюсь на тебе жениться, — выделяя каждое слово произнес он, равнодушно глядя на меня.

— Слышите? — я победно посмотрела на бабушек.

— Мало ли что он говорит, — отрезала Маргарита Тихоновна. — Мужчины часто говорят не то, что думают.

— Я думаю именно то, что говорю, — Федор отодвинул тарелку. — Я не хочу жениться. Тем более на ней.

— Что значит «тем более на мне»? — я вскипела.

— А то и значит. Ты — училка, которая все время командует и думает, что умнее всех.

— А ты — спортсмен, который кроме шайбы ничего в жизни не видел!

— Нюша! — ахнула бабушка и прижала ладони к груди.

— Что? Это правда! Он даже нормальную книжку прочитать не может! — хмыкнула я.

— Могу! — Федор начал заводиться.

— Какую? Назови! — я ехидно улыбнулась и подперла кулаком подбородок.

— Ну… — он замялся. — Эту… про собаку.

— Про собаку? — я не выдержала и фыркнула. — Ты про Чехова? «Каштанку»?

— Ага. Вот ее. Прочитал. В школе, — он с важным видом поднял вверх указательный палец.

— В школе ты на хоккей бегал, а не Каштанку читал! — тут же огрызнулась я.

— А ты на физре что делала? Стояла и книжки читала? — его губы искривились в презрительной ухмылке.

— Я сдавала нормативы! — я пыхтела, как старый самовар.

— На тройку?

— Это не важно, — я покраснела, вспомнив, как все смеялись надо мной, когда я никак не могла перепрыгнуть через этого чертового козла.

— Ага, конечно. Училка, а отжаться не может, — с довольным видом констатировал он и взял из тарелки очередной блин.

— Федор! — рявкнула Маргарита Тихоновна. — Прекрати!

— Пусть признает, — он с удовольствием откусил блин.

— Я ничего тебе признавать не собираюсь! — я вскочила. — Ты — невоспитанный, наглый качок, у которого вместо мозгов мышцы!

— А ты — зануда с прической как у пенсионерки!

— Федя! — хором закричали бабушки.

Но мы с ним уже смотрели друг на друга, как два врага.

— Дети, — моя бабушка поднялась. — Прекратите немедленно, вы же взрослые люди.

— Вот именно, — буркнул Федор. — Взрослые. Не надо нас женить.

— Тем более, друг на друге, — добавила я.

Бабушки переглянулись, странно так, как будто мы только что подтвердили их теорию.

— Они спорят, — шепнула Маргарита и подмигнула моей ба.

— Как настоящая семейная пара, — кивнула моя.

— Мы не пара! — хором сказали мы и замолчали.

Бабушки улыбнулись еще шире.

— Ладно, — сказала моя. — Давайте пить чай спокойно.

Мы сели и дальше молча пили чай и жевали блины, больше не глядя друг на друга.

Я ненавидела этого человека. Всей душой.

После завтрака бабушки начали собирать посуду, а я выскочила на крыльцо, чтобы вдохнуть свежий воздух, успокоиться, и чтобы не убить никого.

Дверь скрипнула за спиной. Я обернулась. Федор стоял на крыльце, засунув руки в карманы джинсов.

— Чего тебе? — спросила я.

— Выдохнуть, — тихо ответил он и оперся плечом о косяк.

— Выдыхай в другом месте, — я сложила руки на груди и отвернулась.

Он не ушел, а наоборот встал рядом. Немного помолчал и снова тяжело вздохнул.

— Слушай, Нюша, — начал он тихо, чтобы бабушки не слышали. — У меня есть идея.

— Какая? — я повернула голову и заинтересованно на него посмотрела.

— Они не отстанут, если мы будем просто ругаться. Больше скажу, им это, кажется, нравится.

Я покосилась на него. Он был прав, бабушки смотрели на наши ссоры с каким-то извращенным удовольствием.

— И что ты предлагаешь?

— Давай дадим им то, чего они хотят? — он широко улыбнулся, демонстрируя мне идеальную улыбку. А я-то думала, что у всех хоккеистов зубы выбиты.

— С ума сошел? Я не собираюсь с тобой… — я сходу начала протестовать.

— Погоди, — он поднял руку. — Ты не поняла. Мы сделаем вид, что пытаемся строить отношения. А на самом деле будем вести себя так, чтобы они сами поняли: мы не пара.

— В каком смысле? — я вообще не понимала его логику.

— В прямом. Ты будешь выбешивать мою бабушку. Я — твою. Проявим себя с самой худшей стороны, как только можем. И они передумают.

Я замерла, задумавшись над его словами.

— Ты предлагаешь нам… разочаровать бабушек? — мои брови поползли вверх.

— Именно, — он легонько щелкнул меня по носу. — Ты покажешь Маргарите Тихоновне, какая ты невыносимая зануда. А я твоей бабушке — какой я бестолковый спортсмен без мозгов, и они сами скажут: «Нет, это не наш вариант».

Я прищурилась.

— И ты готов притворяться дураком?

— Ради своей свободы я готов и не на такое, поверь, — он почесал затылок и взъерошил пятерней свои волосы, а я задумалась.

— А я что должна делать?

— Ну не знаю. Читать стихи за столом, делать замечания по каждому поводу, спорить о Достоевском. Моя бабушка это ненавидит.

Я на секунду задумалась. А что? Не так уж и сложно будет мне играть в эту игру. Буду чуть более занудной, чем есть на самом деле.

— Ну ладно, — задумавшись проговорила я и закусила губу, с твой ба все понятно. А теперь о моей: — Она ненавидит, когда кто-то не помогает по хозяйству. Ты будешь сидеть на диване и ноль внимания на помощь нашим старушкам. Она взбесится.

Он на секунду задумался, глядя в одну точку.

— И ты думаешь, это сработает? — тихо спросила я.

— А у тебя есть другой план? — он пристально посмотрел на меня.

Я открыла рот. Подумала и снова закрыла. Другого плана не было.

— Идет, — сказала я. — Заключим сделку. Ты разочаровываешь мою бабушку, я — твою. И они сами откажутся от свадьбы.

— По рукам, — он протянул мне руку, и я ее пожала.

Его ладонь была горячая, шершавая, твердая, и я отдернула быстрее, чем это было нужно.

— Но это только игра, — сказала я строго. — Никаких настоящих чувств.

— Обижаешь, — усмехнулся он. — Ты вообще не в моем вкусе.

— Взаимно, — согласно кивнула я.

Мы посмотрели друг на друга. Враг мой — мой временный союзник.

— Надеюсь, у нас получится, — вздохнула я.

— Конечно получится! Это ты еще не видела, как я буду притворяться, — усмехнулся Федор.

— А я уже придумала, какие буду читать стихи за ужином.

Он поморщился.

— Ненавижу стихи.

— Вот и отлично. Моя бабушка их обожает, твоя — ненавидит. Есть шанс, что между ними пробежит первая антиискра.

— Значит, план готов?

— План готов.

— Тогда начинаем сегодня за ужином.

— Договорились.

Я развернулась и пошла к себе.

На крыльце остановилась, посмотрела на небо и выдохнула.

Кажется, эта неделя будет долгой.

Глава 5

Федор

Я проснулся за час до будильника. Это было очень странно, обычно я вообще не просыпаюсь сам — меня или будит бабушка, или три будильника, заведенных с интервалом в пять минут. Но сегодня я открыл глаза и сразу понял: не засну.

Потому что во сне была она. Нюша. Смеялась, без этой своей вечной учительской маски, без скрещенных на груди рук. Просто смеялась, запрокинув голову, и волосы падали на лицо.

— Идиот, — сказал я себе в пустоту комнаты. — Ты идиот, Федор.

Мы договорились. Игра. Чистая стратегия. Она бесит мою бабулю, я — ее. Потом расходимся, как в море корабли, свободные, как ветер, и никаких чувств.

Я встал с дивана, натянул шорты, футболку, сунул ноги в кроссовки и вышел на крыльцо, чтобы проветрить голову.

И тут же увидел ее. Нюша сидела на крыльце своего дома. Каштановые волосы вились на ветру и падали на глаза, а она аккуратно убирала их за ухо своими тонкими пальчиками. Без этого дурацкого учительского пучка, она была невероятно милой.

На ней была старая растянутая футболка, которую, наверное, она носила лет в пятнадцать, старые джинсы, а на ногах галоши с цветочками. Боже, кто в здравом уме носит галоши с цветочками?

Она держала большую белую кружку обеими руками, грела о нее ладони, и лицо у нее было спокойное, почти счастливое.

Я замер на своем крыльце. Стоял и глазел, как она смотрит на небо, как хмурится, когда ветер слишком сильно треплет волосы, как отпивает чай маленькими глотками. Как подставляет лицо солнцу и закрывает глаза на секунду — так, будто хочет напитаться лучами утреннего солнца.

И была она… такой красивой. Не «хорошенькой». Не «симпатичной». Красивой. Такой, от которой у нормального мужика все внутри переворачивается.

Я не знаю, сколько простоял так. Минуту. Пять. Десять. Бабушка вышла бы. увидела бы меня, остолбеневшего с идиотской улыбкой, и точно поняла бы все раньше меня.

Потом Нюша поставила кружку на перила, потянулась так сладко, по-кошачьи, и что-то сказала сама себе. Я не разобрал слов, только голос — ласковый, теплый. И мне вдруг жутко захотелось узнать, что она сказала.

— Хватит прятаться, — прошептал я себе. — Стоишь, как в засаде, придурок.

Спустился со своего крыльца, прошел через двор, открыл калитку, разделяющую наши участки и подошел к ней.

Нюша не обернулась, но я видел, как напряглись ее плечи, она будто почувствовала, что я иду.

— Чай пьешь? — спросил я, прислонившись плечом к столбу крыльца.

— Капитан очевидность просто, — ответила она, не глядя на меня. — Хочешь?

— Не отказался бы, — тихо проговорил я, не в силах оторвать от нее глаз.

Она молча встала, вошла в дом и через минуту вернулась с кружкой для меня, наполненной горячим ароматным чаем.

— Садись, — подала мне кружку, присела и кивнула на ступеньку рядом с собой. — Не стой столбом.

Я сел. Слишком близко, плечом к плечу. От нее умопомрачительно пахло чем-то сладким, то ли яблоками, то ли какой-то выпечкой.

— А почему ты не спишь? — спросил я, принимая кружку. —Шесть утра.

— Могла бы спросить тебя о том же, — хмыкнула Нюша и искоса на меня посмотрела.

— Я всегда просыпаюсь рано. Привычка, — пожал плечами и вытянул ноги.

— А я — нет, — она сделала глоток. — Я сегодня почему-то проснулась. И не заснула.

— Понравилось, как я вчера шайбы бросал? — усмехнулся я. — Решила посмотреть продолжение?

— Твоя самооценка тебя когда-нибудь подведет, Федор, — хохотнула Нюша.

— Не дождешься, — я вскинул бровь, — между прочим, перед тобой лучший нападающий высшей хоккейной лиги.

Она улыбнулась краешком губ. Не той дежурной улыбкой училки на родительском собрании, а открыто, так, что появилась ямочка на щеке, которую я раньше не замечал.

У меня в груди что-то сжалось, а сердце с силой ударило в ребра.

— Твоя бабушка тоже спит еще? — спросила она.

— Да. Мы, кажется, единственные, кто не дрыхнет в шесть утра в этой деревне.

— Значит, мы — странные, — констатировала Нюша.

— Или единственные нормальные.

Она повернулась ко мне и оказалась так близко, что я увидел родинку у нее на шее. Маленькую такую, темную. И все внутри у меня сжалось в тугой комок.

— Слушай, Федор, — сказала она негромко. — Твоя бабушка и моя… они не отстанут, да?

— Думаю, нет, — я сделал большой глоток чая, от которого внутри прокатилось тепло.

— И что мы будем делать?

— Будем делаем вид, что пытаемся, — сказал я, хотя внутри что-то протестовало против этих слов. — Ты бесишь мою. Я — твою. И они сами поймут, что мы не пара.

Она кивнула, но взгляд у нее был какой-то задумчивый. Словно она сомневалась в этом плане.

— А если не поймут? — наконец произнесла она с сомнением в голосе.

— Поймут, — я почему-то не был уверен в том, что говорю. — Ты же видишь, какие мы разные.

— Да уж, — она усмехнулась. — Училка и хоккеист.

— Зануда и спортсмен.

— Интеллектуалка и… — она запнулась, подбирая слово.

— Бугай, — закончил за нее я. — Говори уже прямо.

— Бугай, — повторила она, и в голосе не было злости. Только улыбка.

Мы замолчали. Сидели рядом, пили в утренней тишине чай и смотрели, как встает солнце. И это молчание было таким правильным, таким уютным, что создавалось ощущение, что я сейчас там, где должен быть. В правильном месте и с правильным человеком.

— Знаешь, — сказала она вдруг, — я думала, ты будешь хуже.

— Хуже? — переспросил я, не поняв, о чем она говорит.

— Ну… тупее. Грубее. Невоспитаннее.

— Спасибо, — я хмыкнул. — Ты меня радуешь.

— Не радую. Констатирую факт, — она допила чай и поставила кружку. — Но ты все равно не в моем вкусе.

— А кто в твоем? — я поставил чашку рядом с собой и всем корпусом повернулся к ней.

— Книжные герои, — она сказала это с такой серьезностью, что я не понял — шутит или нет. — Онегин, Болконский, мистер Дарси, наконец. Трагичные, сложные, с внутренними терзаниями.

— Я могу терзаться, — обиделся я. — Вон, уже терзаюсь.

— Чем? — звонко рассмеялась Нюша.

— Тем, что сижу в шесть утра на чужом крыльце с училкой, которая читает стихи.

— Я не читаю стихи, — нахмурилась она.

— Читаешь. Я видел у тебя в комнате томик Ахматовой.

— Это для работы. Для души я читаю другое, — смутилась девушка.

— А для души что?

Она промолчала, отвернулась, но не резко, а медленно, будто что-то обдумывая.

— Для души я читаю сама себе, — сказала наконец. — Вслух. Утром. На крыльце.

— И что ты читала сегодня?

— Не скажу.

— Почему?

— Потому что это не для чужих ушей.

Я посмотрел на нее. Солнце уже поднялось выше и теперь освещало ее профиль — точеный нос, пухлые губы, ресницы, которые отбрасывали тень на щеки.

— А я могу стать не чужим? — брякнул я, не подумав.

Она резко повернулась. Глаза огромные, растерянные, удивленные тем, что я спросил уставились на меня в упор. Удивленные тем, что я вообще это сказал.

— Федор, — выдохнула она. — Мы же договаривались.

— Я помню, — неожиданно охрипшим голосом пробормотал я.

— Игра, — тихо выдохнула она.

— Игра, — кивнул я.

Но в ее глазах промелькнуло что-то, то, что я боялся принять за ответный интерес. Она поднялась, отряхнула джинсы и взяла кружку.

— Идем завтракать, — бросила через плечо, не оборачиваясь. — Бабушки уже проснулись, наверное.

Она зашла в дом, а я остался сидеть. Смотрел, как она уходит, легкая, быстрая, в своих дурацких галошах. Как открывает дверь и исчезает в доме.

И вдруг понял: она не сказала «нет».

На вопрос, может ли он стать не чужим — она не сказала «нет»!

Я засмеялся тихо, сам над собой. Идиот Федор Крутов. Хоккеист, здоровяк, мужик, который шайбу с пятидесяти метров в угол ворота кладет, а от одной улыбки училки в бараний рог гнется.

— Да-а, — проворчал я, — влюбленный волк уже не хищник, — встал и пошел к себе готовиться к завтраку.

Глава 6

Нюша

За завтраком было подозрительно тихо. Бабушки пили чай и переглядывались с таким довольным видом, будто их план уже реализовался. Я чувствовала этот взгляд на себе уже с пятой минуты и понимала: сейчас что-то будет.

— Нюшенька, — начала моя бабушка сладким голосом, от которого у меня всегда включалась система тревоги. — Какие у вас на сегодня планы?

Я открыла рот, чтобы сказать «лежать на диване с книжкой», но не успела.

— Мы идем на рыбалку, — спокойно сказал Федор.

Я поперхнулась чаем. Моя бабушка уронила ложку.

— На рыбалку? — переспросила она, глядя на Федора так, будто он предложил мне отправиться в Антарктиду пешком. — Нюша? Рыбачить?

Она перевела взгляд на меня, в нем было искреннее, почти драматическое изумление.

— Но я вообще-то не… — попыталась я возразить.

— Отличная идея! — громко перебила Маргарита Тихоновна, хлопнув в ладоши. — Природа, свежий воздух, романтика. Федя у нас знатный рыбак.

— Я не хочу на рыбалку, — сказала я, глядя прямо на Федора.

Он посмотрел на меня с выражением лица, которое говорило: «ну ты чего, мы же договаривались».

— А я тоже не очень-то хочу тебя брать, — ответил он так спокойно, будто мы обсуждали погоду. — Но надо же бабушек радовать.

Бабушки переглянулись тем самым взглядом, который я уже выучила наизусть: «Они спорят — значит, любят».

Я поняла, что сопротивляться бесполезно. Как только бабушки включали режим «свадьба к осени», спасало только одно — бегство. Но бежать было некуда. Деревня. Лето. И этот огромный нахал, который уже поднялся из-за стола и отправился собирать удочки.

— Так, собирайтесь быстрее, — скомандовала Маргарита Тихоновна. — Я вам термос с чаем соберу и пирожков дам.

Моя бабушка все еще сидела с открытым ртом.

— Нюша, ты же в жизни червяка в руках не держала, — сказала она с ужасом.

— Вот сегодня подержит, — жизнерадостно крикнул из сеней Федор.

Я захотела его убить. От всей души. Прямо здесь, в доме его бабушки, вилкой для салата.

Но вместо этого я взяла себя в руки, допила чай и пошла переодеваться.

Через сорок минут мы уже шли по тропинке. Я впереди, он — сзади с удочками, рюкзаком и ведром для рыбы. Я слышала его дыхание — ровное, спокойное, будто он нес не десять килограммов снаряжения, а шел на легкую прогулку.

Тропинка петляла между берез, солнце пробивалось сквозь листву, пахло разнотравьем и нагретой землёй. Июнь. Благодать. Идиллия. И я иду на рыбалку с человеком, который полчаса назад решил за меня, как пройдет мой день.

— Ты вообще умеешь рыбачить? — спросила я, чтобы нарушить молчание.

— Профессиональный рыбак, высшая лига, — гордо заявил он.

— Опять высшая лига. У тебя всё высшая лига? — я усмехнулась.

— Хоккей — профессиональная, рыбалка — любительская, — признался он. — Но червяка насадить смогу.

— Червяка? Живого? — я поморщилась. Червяка, на крючок. Фу!

— А ты хотела, чтобы рыба сама на крючок прыгала? — не удержался от колкости Федя.

— Я хотела остаться дома с книжкой, — вздохнула я.

— Не повезло тебе. Со мной теперь твоя судьба на всю неделю, — самодовольно ответил он и поправил рюкзак на плече.

Судьба. Вот еще! Я ускорила шаг. Судьба не должна пахнуть спортивным гелем для душа, судьба не должна быть такой… большой и сильной.

Озеро оказалось маленьким, тихим, заросшим кувшинками по краям, которые только набирали цвет. Вода блестела на солнце, стрекозы звенели, где-то вдалеке кричала кукушка. Настоящая русская литературная глубинка. Чехов бы оценил.

— Красиво, — вырвалось у меня прежде, чем я успела прикусить язык.

Федор расстелил плед, поставил рюкзак, вытащил удочки. Я села на мягкий плед, обхватив колени руками, и смотрела на воду. Ветер трепал волосы, и я то и дело убирала их за ухо — нервно, привычно.

— Ты будешь рыбачить или просто сидеть? — спросил он.

— Я буду просто сидеть и морально тебя поддерживать, — буркнула я и достала из рюкзака книжку.

Он забросил удочку, вставил ее в держатель и сел рядом. Ближе, чем нужно. Ближе, чем по правилам. Я почувствовала тепло его плеча через тонкую ткань футболки и замерла.

Не отодвигайся, сказала я себе, не показывай, что он тебя волнует. Играй в спокойствие.

Но кажется, я проиграла. Я вообще не двигалась, боясь дышать.

Какое-то время мы молчали. Я перебирала пальцами страницы в книге и не отрываясь смотрела на воду. Было так хорошо, спокойно. Так спокойно, что я почти расслабилась.

— Знаешь, — сказала я. — Я впервые за долгое время не думаю о школе.

— А о чем ты думаешь? — спросил Федор.

— Ни о чем, — я улыбнулась уголками губ, сама себе удивляясь. — Странное ощущение. Пустота в голове.

— Может, это расслабление называется? — поддел он.

— Может быть. Я забыла, как это, — пожала плечами.

Я ведь действительно это забыла. Последние три года мой мозг работал на износ: планы, конспекты, проверки, родительские собрания, бесконечные «Анна Владимировна, а можно выйти?». И вот сейчас — тишина. Ни одной мысли. Только стрекозы, вода и этот огромный мужчина рядом.

— А ты о чем думаешь? — спросила я вдруг. Мне правда было интересно.

— О том, что ты красивая, когда не злишься, — тихо проговорил он.

Я замерла. Сердце пропустило удар, потом еще один, потом забилось где-то в горле, мешая дышать.

Я медленно повернула голову и посмотрела на него. В его серых глазах не было усмешки, не было игры. Только что-то такое, от чего у меня затряслись руки.

— Федор, — тихо сказала я. — Мы же договаривались.

— Я помню, — прошептал он.

— Это игра, — мой голос сорвался.

— Я знаю.

— Тогда зачем ты это говоришь?

Он отвернулся к воде. Я видела, как двигались желваки на его скулах, так сильно он сжимал челюсть. Мужчины это умеют — сжимать челюсть, когда не хотят говорить правду.

— Просто сказал, — буркнул он. — Констатация факта. Ты красивая. Я не слепой.

Констатация факта. Я должна была обрадоваться, что он свернул с опасной темы. Должна была выдохнуть и перевести разговор на рыбалку, погоду, чертовы кувшинки.

Я замолчала. Секунду. Пять. Десять. Пятнадцать.

— А если бы не игра? — тихо спросила я.

Черт. Зачем я это сказала?