Властный наследник. Я слышу тебя сердцем!

Сначала хотела только отойти от его двери. Но чем дальше шла, тем яснее понимала: сама я это не остановлю. Ректор, куратор — кто-нибудь должен принять жалобу, пока у меня еще остались и записка в памяти, и злость. По чужому расписанию я жить не подписывалась.

До кабинета ректора поднималась лифтом. Следила за цифрами этажей, стараясь не передумать. У окна перед приемной стояла Лика; улыбалась своему телефону. Потом подняла голову и заметила меня. Улыбка осталась, только телефон опустила: здесь ей стало интереснее.

Лика вошла первой. Я прошла следом и заговорила, пока меня еще не остановили. Про слежку, удары в стену, записку. Седой ректор слушал, чуть наклонив голову. Хотелось довериться этому вниманию; каждую фразу закончить спокойно было трудно.

Лика перебила меня, прежде чем ректор успел ответить. — Кира, дорогой мой человек, — она произнесла это слово с таким презрением, что у меня свело челюсти. — Даниил просто интересуется новым материалом. Вы же понимаете, что для художника важна концентрация? А ваша паранойя мешает ему работать. Если вы будете продолжать жаловаться, контракт будет расторгнут немедленно. И тогда... вам негде будет жить. Ни здесь, ни в городе. Вы останетесь на улице. Глухая и одинокая.

Ректор молча кивнул, пряча глаза. Он согласился с ней. Система защищала сильных. Я была слабой.

Вышла в коридор и сразу увидела Даниила у лифта. Двери за ним закрывались. Он подошел, не повышая голоса; я остановилась, не успев свернуть к лестнице. Жалобу выслушали, а идти мимо него все равно приходилось самой.

Ладони легли мне на щеки, теплые на этот раз. Он приблизил лоб, потом отстранился, чтобы я видела рот. От его пальцев по скулам я чувствовала собственный пульс. Он мог отпустить меня прежде, чем заговорить, но не отпускал.

— Если ты расскажешь кому-то ещё, — прошептал он, и я прочла каждое слово по его губам, каждое движение мышц лица, — я сделаю так, что ты перестанешь чувствовать вообще что-либо. Кроме меня.

Я отпрянула, но он не отпускал. Его пальцы скользнули по моим скулам, оставляя легкий, почти нежный след.

— Ты думаешь, я слежу за тобой, чтобы сломать? — Он открыл глаза и дождался, пока я перестану тянуть голову назад. — Нет. Я слежу, чтобы изолировать. Чтобы никто другой не мог коснуться того, что принадлежит мне.

Он говорил о сохранности так, будто меня можно убрать в футляр. Другие видели глухоту, он — способность, которая ему нужна. Я слишком долго путала это с вниманием к себе. Отступила еще на полшага, пока его пальцы наконец не отпустили мои скулы.

Щеку жгло в местах, где были его пальцы. Он улыбнулся, словно теперь я должна успокоиться. Красивый рот; я слишком долго смотрела, прежде чем заставила себя отвернуться. Даниил ушел за угол. Подальше от него хотелось больше всего, но я осталась на месте, дожидаясь, пока ноги перестанут дрожать.

Когда он скрылся за углом, ноги еще несколько секунд не слушались. Коснулась щеки: кожа под пальцами была горячая. В пустом коридоре стояла одна, а близость его ладоней никак не проходила. От этого было страшно и стыдно — злиться на него легче, чем не ждать возвращения.

Планшет прижимала к груди обеими руками. В коридоре третьего этажа не давали пройти: кто-то перегородил дорогу плечом, кто-то поднял телефон. С проектом еще можно было вернуться в студию и работать. Если доберусь до двери, не уроню его и не начну отвечать каждому по очереди.

«Глухая!» Лика повторяла слово так четко, чтобы я не пропустила. «Кукла!» Ее подруги снимали на телефоны. Лиц было слишком много; я переводила взгляд с одного рта на другой, теряя середину каждой фразы. Кто-то задел планшет локтем. Прижала его крепче и застыла, не понимая, где можно пройти. Подошвы ловили дрожь от десятков ног. За спиной тоже двигались — туда отступать было страшно.

Егор протиснулся между двумя студентами и встал спиной ко мне. Теперь камеры упирались в его куртку. Он взял меня за руку, сжал пальцы — я здесь — и потянул в боковой проход. Дальше все равно пришлось идти самой; в узком месте нас пытались задержать, и он не отпускал руку, пока мы не выбрались.

— Идем, Кира. Быстро, — его губы шевельнулись. Я прочла это отчетливо.

На лестнице Лика успела обогнать нас и встать у подвальной двери. Держала телефон экраном наружу. Там было мое лицо из коридора — слишком близко, с открытым от испуга ртом. Уже выложила. Я смотрела на экран, пока Егор не потянул руку дальше: нам еще нужно было пройти мимо нее.

— Признать своё место, глухая? — прочла я по губам. Она придвинула телефон так близко, что лицо пропало за ним. На записи я уже выглядела испуганной; сейчас Лике хотелось повторить это вживую. Я увидела свой глаз на экране и отшатнулась.

Зажмурилась, едва не задев Егора. Он подвел мою руку к дверной ручке и нажал вместе со мной. Лика еще что-то говорила; я видела только край ее рта. Егор не задержался и не стал отвечать. Протиснулся в дверь, увлек меня следом, закрыл ее. Я осталась стоять на ступеньке. Темно, душно, пахнет пылью и краской. Зато камеры здесь не было.

После коридора подвал оказался слишком темным. Перед лицом больше не было ни камер, ни открытых ртов, но я все еще втягивала голову в плечи. Не хватало света, чтобы увидеть, кто подошел бы сзади. Егор заметил это и потянулся к лампе.

Щелчок.

Лампа высветила лицо Егора, край стола, раскладушку возле стены. Он повернулся ко мне и показал: «Здесь тихо. Здесь только мы». Я следила за руками, пока не получилось опустить плечи. Тогда он взял с раскладушки гитару и протянул ее мне грифом вперед.

Гитару я взяла осторожно, сначала за гриф, потом опустила ладонь на деку. На дереве были потертости от чужих пальцев, края лака стерлись. Здесь можно было ошибиться и не получить смех в лицо. Мне хотелось узнать, что происходит под рукой, когда струна звучит, а Егор никуда не торопил.

— Попробуй, — жестами предложил Егор.

Попробовала повторить рисунок из студии Грома. На грифе пальцы встали неловко, струну прижала слишком сильно. В ладонь пришел обрывистый толчок вместо ожидаемого. Я убрала руку. Все еще ждала, что сейчас укажут на ошибку. Егор сидел рядом, но мне пришлось напомнить себе, что он не Гром и не профессор.

Егор взял гитару обратно и усадил ее между нами. Начал с простых аккордов; струны чуть дребезжали, и он не останавливался исправлять каждую неровность. Под мою ладонь подвел гриф, позволил накрыть его пальцы. Следующее движение я уже ждала. Так можно было играть вдвоем, даже пока я боялась пробовать сама.

Глава 5

В этот момент дверь подвала скрипнула.

На пороге стоял Гром. Я заметила его по тому, как Егор перестал смотреть на струны. Даниил не входил сразу: разглядывал мои руки на гитаре и пальцы Егора под ними. По этому взгляду я поняла, что сейчас придется объяснять не работу. С кем и почему я сижу — вот что его занимало.

Я убрала ладонь с пальцев Егора. Он продолжил играть, даже не взглянув на Грома. Даниил задержался на пороге; я заметила, как стиснул зубы. Обычно на его появление отвечали быстрее.

Даниил вошел и остановился передо мной. Егор оказался сбоку, гитару я больше не держала. Гром смотрел на мои руки, пока я не подняла голову. Только после этого заговорил, медленно, чтобы я могла прочесть:

*Твоя работа не закончена.*

Я успела прочесть каждое слово. Гром даже не взглянул на гитару: моя работа могла быть только рядом с ним. Он ждал, что я сейчас поднимусь, виновато убрав руки.

Я покачала головой, оставаясь на месте. Потом указала на гитару и показала два жеста: «Слушать. Чувствовать». Здесь тоже работа. Пусть перестанет считать все, что делается без его пульта, потерей времени.

Мой отказ задержал его на месте. Гром посмотрел на гитару, на Егора, снова на меня. Вероятно, пытался понять, чем тот меня подкупил. А мне здесь впервые за долгое время не надо было следить, когда снова схватят за запястье.

Он сделал резкое движение, схватив меня за запястье. Боль пронзила предплечье.

— Вставай, — одними губами произнес он, тянув меня вверх.

Егор встал между нами. Даниил толкнул его плечом, и тот ударился спиной о стену. Полка качнулась; несколько листов сползли на пол. Я смотрела не на них, а на руку Егора, которой он теперь держался за ушибленное место.

Выдернула запястье из пальцев Грома и отступила от обоих. Села прямо на доски, скрестив ноги. Если стану выбирать, за чью спину спрятаться, спор будет продолжаться обо мне без меня. Начала отбивать простой рисунок пальцами, поднимая голову после каждого повторения.

*Тук-тук. Тук-тук.*

Оба перестали двигаться. Я посмотрела на них, потом на доски, чувствуя толчки под пальцами. В подвале стук получался отчетливым. Даже Гром следил за моей рукой. Егор оставался у стены; он больше не пытался вставать между нами.

Он стоял надо мной с еще поднятой после толчка рукой. Я повторила ритм и подняла голову. Пусть увидит: ни за чью спину я сейчас не спряталась, и уходить не собираюсь. Его взгляд спустился к моим пальцам. Вместо того чтобы снова потянуть меня вверх, он наклонился, будто хотел рассмотреть, как через доски передается стук.

Он медленно опустил руку. Перестал пытаться поднять меня. Не из милосердия — судя по взгляду, из любопытства.

Даниил вышел и хлопнул дверью. С потолка посыпалась пыль. Прикрыла ладонью лицо от пыли, подняла голову к Егору. Можно было опять разговаривать без Грома, но слова еще не находились.

Егор тяжело дышал, потирая плечо. Он посмотрел на меня, и в его глазах было недоумение.

— Ты в порядке? — прочла я по его губам.

Я кивнула. У ноги блеснул экран: телефон выскользнул из кармана Даниила, когда он отступал. Я заметила падение слишком поздно, чтобы окликнуть. Или он все-таки хотел оставить его здесь? Егор смотрел на ту же вещь.

Телефон Даниила Грома. Экран светился в полумраке подвала. Одно уведомление, большое и белое на черном фоне:

*Файл "Тишина.wav" удален. Восстановить?*

Вопросительный знак светился дольше, чем мне хотелось на него смотреть. Можно было открыть файл, пока телефон не заблокировался. Узнать, что Гром прячет под названием «Тишина». Я подняла телефон и передала Егору — пусть вернет, когда тот остынет. Мне хотелось получить ответ от него самого, а не стащить его из чужого кармана.

В аудитории психоакустики еще не началась лекция. Кто-то допивал кофе, кто-то листал телефон; мне нужно было добраться до своей парты и достать чертеж. Смотрели на меня чаще, чем на дверь преподавателя. Значит, за ночь в чате опять что-то появилось.

К концу первого месяца я уже знала, какие места вокруг меня оставят пустыми. В этот день вошла последней. Стоило подойти к обычной парте, как третий ряд поднялся почти целиком: передвигали стулья, забирали сумки, уходили к знакомым. На меня при этом не смотрели. Пустое место получилось слишком большим, чтобы списать на случайность.

Лика сидела перед преподавателем. Когда я устроилась на своем пустом ряду, у нее вздрогнули плечи — смеялась, не поворачивая головы. Преподаватель поправил очки и уткнулся в записи. Он видел, как пересаживались остальные. Теперь оставлял мне разбираться с этим самой, лишь бы не мешала начинать лекцию.

Щеки горели. Я могла разглядеть каждого, кто пересел, и понимала, что они ждут, не уйду ли я тоже. Лучше бы видела только спины. Взялась за край парты и осталась; садиться в этот расчищенный вокруг меня круг было почти так же тяжело, как стоять.

Но я достала блокнот. Черный, толстый, с обложкой из грубой кожи. И карандаш.

Открыла черный блокнот на чистой странице. Карандаш сначала оставлял слишком бледный след, пришлось нажать сильнее. Я рисовала волны — резкие, ломаные, совершенно не похожие на аккуратные примеры с прошлой лекции. Если буду смотреть на рисунок, не стану высматривать, кто еще отодвинулся. За каждым штрихом находился следующий, и мне понемногу хватало дыхания.

Лика поднялась с первого ряда и направилась ко мне со стаканчиком кофе. Я следила не за ее лицом, а за тонким картонным краем: она держала его наклонно, почти над чертежом. Убрать блокнот сейчас означало показать, что я заранее испугалась. Медленно придвинула его ближе к себе.

— Извини, дорогуша, — прошептала она. Губы двигались быстро, но я читала их легко. — Рука дрожит. От нервов, знаешь ли. У некоторых людей слишком тонкая душевная организация.

Она наклонила стаканчик еще немного. Кофе разошелся по рисунку, размазывая графит; несколько капель попали мне на пальцы. Я отдернула ладонь и сжала зубы. Хотелось приложить ожог к чему-нибудь холодному, но сначала нужно было снять со страницы лужу, пока не промок весь блокнот.

Студенты замерли. Все ждали, что я заплачу. Что выбегу. Что попрошу помощи.

Достала салфетку и промокнула лужу. Тереть нельзя: графит расползется дальше. Вместо четких линий на бумаге получилось темное озеро с несколькими сохранившимися берегами. Я покрутила блокнот, оценивая рисунок. Потом посмотрела на Лику. Она еще держала стакан над партой — ждала, когда наконец начну выяснять, за что.

Я медленно показала жестами: *«Это теперь искусство. Ты добавила текстуру»*. Лика не знала языка. Тогда я дописала эту фразу под рисунком и повернула к ней блокнот. Она хотела оставить на моей работе позорное пятно — а получила подпись соавтора.

Лика дочитала подпись и убрала стаканчик. Краснела все сильнее. Я держала блокнот повернутым к ней, не помогая придумать ответ. В итоге отвернулась и пошла на свое место. Пятно она оставила; испортить мне еще и лицо для камеры не получилось.

Дверь открылась снова. Даниил Гром.

Гром вошел в черном свитере, с наушниками на шее. Лика задержала на нем взгляд, остальные тоже повернулись к двери. Он выглядел бледнее, чем в студии. Я перестала промокать страницу, чтобы не пропустить, куда пойдет.

Прошел возле моей парты, так близко, что я узнала запах его духов. Даже не посмотрел. В дальнем углу сел, натянул наушники и закрыл глаза. Я все еще держала салфетку над рисунком, пока не заметила, что с нее капает на страницу.

Отсекся.

Я задержала на нем взгляд дольше, чем собиралась. После студии хотелось хотя бы короткого кивка — мы знакомы, я знаю, что ты можешь. До его места было далеко, а наушники уже закрыли уши. Значит, вчерашнее уважение действовало только за закрытой дверью. Увидеть это при Лике было особенно неприятно.

Стыд еще жег щеки, а я уже рассматривала затылок Грома и представляла, как поставлю перед ним новый трек. Без просьбы спасти, без благодарности за разрешение работать. Посмотрим, получится ли так же отвернуться, когда файл будет готов.

После лекции меня не выпустили.

У выхода из корпуса стояла группа студентов. Человек десять. Лика была среди них, скрестив руки на груди. — Кира, — её голос звучал звонко в гулком коридоре. — Ты ведешь себя неприлично. Публичное демонстративное безразличие — это форма буллинга над нормальными людьми. Принеси извинения. Скажи вслух, что ты дефектна и благодарна за шанс учиться здесь.

Они сомкнулись вокруг меня. Сзади было чье-то плечо; чтобы повернуться, пришлось бы задеть. Сердце стучало в висках. Я смотрела на промежутки между людьми, а не на Лику. Пока каждый из них просто стоит, выхода нет.

Слова оставлю до того момента, когда дадут выйти. Пальцы нащупали в кармане маленький массажер для шеи; обычно его ровная дрожь помогала успокоиться. Я включила максимум и придержала устройство ладонью. Если подойдет для панели у двери, можно будет заставить их обернуться.

Затем я положила ладонь на стену здания. Бетон. Холодный, плотный, живой.

Я прижала устройство не к бетону, а к пустой металлической панели у двери. Панель затарахтела, усиливая мелкую дрожь мотора. Ладонь на стене скрывала движение; со стороны казалось, будто за обшивкой ломается что-то большое. Лика обернулась. Мне нужна была не победа над зданием — одна секунда, когда они перестанут смотреть на меня.

Лика побледнела. Один из парней схватился за голову. — Что происходит? — крикнула она, но её голос потонул в нарастающем гуле стены. — Технический сбой! — кто-то крикнул из глубины толпы. — Нам надо выйти!

Один парень дернулся к выходу и толкнул соседа. Между ними открылся просвет — я пошла в него сразу, не проверяя лицо Лики. Выключила массажер уже на ходу, убрала в карман. Никто не успел снова сомкнуть круг. По ту сторону двери я выдохнула, только тогда поняв, как долго задерживала дыхание.

Глава 6

В студии звукозаписи №4 было темно. Изолированная камера пахла пылью и электроникой.

Включила монитор. Вместо папок с проектом загрузилось сообщение администратора: «Данные повреждены. Восстановление невозможно». Ниже Лика оставила свою приписку: «Твой звук слишком тихий для мира». Я прочла ее раньше, чем решилась открыть хранилище еще раз.

Пусто. Я знала, какие папки здесь лежали, в какой оставила последнюю версию. За месяц были черновики, ночные записи, пробные настройки костной проводимости. Ни одной. Лика даже не постаралась скрыть, что сделала.

Ударила кулаком по столу. В костяшках отдалось так сильно, что пришлось прижать руку к груди. Разжала пальцы и снова посмотрела на экран. От удара папки не появятся. Зато мне больше не хотелось садиться здесь и ждать разрешения восстановить свое.

*Нет,* — подумала я. *Цифра мертва. Живое тело помнит всё.*

Перепишу. Целиком. Рисунок я еще помнила пальцами — сколько раз отбивала его, пока проверяла дорожки. Если компьютер больше не хранит, запишем заново то, что я могу выстучать. Лике придется удалить и мою память, чтобы закончить эту работу.

Дверь студии скрипнула.

Егор. Он стоял на пороге, держа в руках старый кейс с аналоговыми магнитофонами. Его лицо было напряженным, добрым и виноватым. — Кира... Я слышал про бойкот. Про файлы. Давай я помогу. У меня есть запасные ленты. Мы можем перезаписать всё вручную. Это будет долго, но мы справимся. Вместе.

Он сделал шаг внутрь. Протянул руку, предлагая поддержку. Я смотрела на протянутую ладонь и помнила ее тепло.

И это тепло ранело сильнее холода Лики.

Егор смотрел на ожог, потом на пустой экран, и говорил осторожнее обычного. Я знала, что он хочет помочь. Но сейчас каждое это «мы справимся» звучало как «сама ты не можешь». Он протянул кейс, а я отступила: пусть сначала спросит, что мне нужно, вместо того чтобы устраивать еще одно спасение.

— Нет, — сказала я жестами. Резко. Отрывисто. — Кира, пожалуйста, — он поморщился. — Ты одна не справишься. Система заблокирована. Тебя исключат.

*Меня уже исключили,* — ответила я взглядом. *Из мира тех, кто слушает ушами.*

Егор опустил кейс. Я видела, как перестал смотреть на ожог и отвел глаза. Дальше уговаривать не стал, вышел и прикрыл дверь. Я осталась у стола. Еще минуту назад хотела, чтобы он ушел; теперь посмотрела на кейс, которого уже не было.

Заперла дверь изнутри. Поворот ключа — металлический, удовлетворяющий клик. Теперь я была изолирована. Абсолютно.

К двум ночи работать стало нечем: я сидела на полу, прислонившись к стойке микрофона, и разглядывала руки. На кончиках пальцев болели места от струн, ладонь жгло после кофе. Наброски лежали рядом. Можно было откинуться и закрыть глаза, но стоило перестать отбивать рисунок, как снова представляла пустые папки.

Свет в студии включился сам. Яркий, режущий глаза.

В дверях стоял Гром с сервисным ключом. Я запирала от студентов, а у владельца студии, конечно, есть свой вход. Наушники он не снял. Подошел медленно, осматривая пол возле моих ног. Поднимать бумаги и рассказывать, что произошло, я не собиралась.

Гром остановился в полуметре. Я разжала кулаки: под ногтями остались красные вмятины. Он посмотрел на руки, потом на лицо. Кажется, проверял, плакала ли. Я не стала ни прятать ожог, ни объяснять, почему он здесь.

Он не спросил, почему файлы удалены. Не спросил, где Егор. Не предложил помощь.

Он взял со стола микрофон — большой, конденсаторный, с золотистой сеткой. Поставил его перед моими губами. Крепление резко дернулось под его пальцами; я вздрогнула.

Даниил наклонился к моему уху. Я отстранилась и подняла подбородок: хочешь приказать — говори так, чтобы я видела. Он повернул лицо, и я прочла по губам:

*«Покажи мне, как звучит твоя ненависть»*.