Бедная студентка. Ты купил моё время, но не мою волю!

В ответ присылали отказ или вовсе молчали. Один написал: «Слишком дешево для элиты». Я прочитала дважды. Можно же продавать дороже, разве нельзя? Но в следующем письме спросили диплом и сертификат лаборатории. Академия пока дала мне лишь ключ от сырой комнаты. До клиники нужно было найти пятьдесят тысяч. Я пересчитала наличные, хотя прекрасно знала, сколько там: на дорогу, но не на обследование с операцией.

Я забрала куртку и побежала к куратору. Порезанные пальцы не гнулись в кулак, и рукав на ходу все время цеплял повязку. «Учись терпеть», — сказала мне Кристина. Очень удобный совет от человека, которому ничего терпеть не приходится.

У Виктора Андреевича было тепло. От батареи пахло табаком; я вспомнила наш холодный коридор и еще сильнее разозлилась. Куратор перелистывал журнал. Я остановилась у стола, дожидаясь, пока заметит. — Мне нужна внеплановая выплата стипендии, авансом. Моя мать… — Регламент, Ковалева, — перебил он сухо, перелистывая страницу так громко, будто это было решение суда. — Вы нарушили этикет зала во время экзамена. Ваша репутация стоит меньше, чем ваши слезы. Ожидание — часть обучения. Если бы вы не пытались прыгнуть выше головы, сейчас бы не стояли здесь, унижаясь перед администрацией. — Ей нужна операция! Я не могу больше ждать! — мой голос сорвался на визг, но внутри всё замерло. Страх сменился ледяной яростью. Он поднял голову. Я уже открывала рот, чтобы назвать сумму, но он заговорил первым. — Идите. Не мешайте работать.

В коридоре я остановилась, чтобы поправить шарф. Виктор Андреевич уже шелестел журналом за дверью, будто я к нему и не приходила. Значит, услышал про маму, понял — и продолжил перелистывать страницы. На повторную просьбу у меня не хватило бы голоса.

Кристина ждала у лифта с целой компанией. Неужели ей совсем нечем заняться? Я протиснулась к кнопке, а она встала перед дверями. — Признайся, что ты всё устроила сама, грязная нищенка. Извинись перед всем курсом. На коленях. У двух девушек уже были включены камеры. Кристина смотрела на мои колени, словно выбирала ракурс. Я посмотрела на часы: до отмены записи оставалось два часа. Выяснять с ней отношения не было времени. — Пропусти. Она не сдвинулась. Я повернулась боком, протиснулась между ней и приятельницей, задев обеих плечами. Посыпались возмущенные голоса. Пускай жалуются, снимают, обсуждают. Сейчас мне нужна была больница, не их одобрение.

Лифт поднялся с минус первого этажа. Двери распахнулись, и я шагнула внутрь, чувствуя, как спина становится мокрой от холодного пота. Камеры не было. Только зеркала, искажающие фигуру, и запах металла. В щель между дверями просунул ладонь Илья. Лифт открылся снова. Я отступила к зеркалу, освобождая ему место. Он посмотрел на часы — тоже торопится, надо же. Мне бы сейчас такого же важного вида, тогда и куратор, может быть, выслушал бы. — Порча исторического камня в холле, — начал он ровно, будто обсуждал погоду. — Уборка, восстановление покрытия. Плюс испорченные материалы в мастерской. Итого: двести тридцать тысяч рублей. Или полиция. Исключение. Пожизненный бан. Я ухватилась за поручень. Откуда взялась эта сумма? Почему за разбитую Кристиной банку платить должна я? — Ты знаешь про маму, — это не был вопрос. Он взглянул на меня, словно это слово — «мама» — я произнесла по расписанию. До этого ни разу не спросил, зачем я еду. — Я знаю всё, Даша. И я могу решить эту проблему. Прямо сейчас. За пять минут. — Цена? У него чуть поднялся уголок рта. Цена уже придумана, стало понятно, но почему-то пока не называл. — Входим.

На служебном этаже Илья вышел первым и велел мне идти за ним. В кабинете пахло кожей кресел и свежей бумагой. Ректор был в командировке, но Илья сел на его место без колебаний. Я осталась стоять. Теперь ему даже не нужно смотреть сверху вниз: стол и кресло уже все объясняют. — Условия просты, — он бросил на стол лист бумаги. — Ты становишься моим эмоциональным контейнером. Присутствуешь на моих закрытых встречах. Улыбаешься, когда я скажу. Слушаешь мои жалобы на глупость мира. Не споришь. Не плачешь. Не проявляешь собственных эмоций. Ты будешь зеркалом, в которое я смогу смотреть, не видя там себя. — Это рабство, — прошептала я. — Это сделка, — поправил он. — Твоя мать уже в очереди на платную клинику. Деньги решают всё, Даша. Даже то, кто ты есть. Подпиши, и ты получишь конверт. Не подпишешь — завтра утром она будет выписана домой, чтобы умереть в своей постели. Я прочитала начало: «Я обязуюсь». Улыбаться на встречах, выслушивать, оставаться спокойной. Если нарушу — выплаты прекращаются. Ручку он положил прямо возле моей ладони, мне даже тянуться не надо. Я представила маму утром в клинике и взяла ручку. Подписывая, смотрела только на место для фамилии. Если начну еще раз перечитывать, не смогу закончить. А мне нужно, чтобы деньги появились сегодня. Илья забрал подписанный экземпляр, выдал мне второй, затем развернул конверт и положил его передо мной. Толстая пачка купюр. — Это на обследование и дорогу. За операцию переведу клинике, — сказал он. Я пересчитала деньги и при нем написала маме: «На обследование хватит. Запись не отменяй». Пусть он покупает мое молчание, но сначала выполнит свою половину сделки. Запах денег смешивался с запахом его одеколона — тяжелый, древесный, удушающий. Сандал, табак и что-то еще, чего я не могла определить. Горечь.

Ресторан «Гранд» встречал нас хрустом бокалов и шепотом богатых наследников. Илья привел меня сюда сразу после подписания. Первая проверка. Мы сели за круглый столик. Напротив — трое молодых людей в костюмах, которые стоили больше, чем годовой бюджет моей семьи. Один из них, рыжий парень с цепочкой на шее, обвел меня взглядом, задержавшись на дешевых туфлях. — Новая игрушка, Илья? — хмыкнул он. — Пахнет бедностью и дешевым мылом. Ты всегда любил экзотику, верно? Я зажала край скатерти. Могла бы дернуть — посуда посыплется прямо на его дорогой костюм. Рыжий ждал ответа, остальные улыбались. Я еще никогда не хотела бросить человеку бокал так сильно. В сумке лежал мой экземпляр договора. Спокойствие за деньги, только что подписала. Значит, сейчас проверяют, стоит ли платить. Илья резал стейк. Подождал с вилкой, пока я посмотрю на него, и чуть повернул голову к рыжему. Отвечай, значит. Я разжала губы. Улыбнуться получилось плохо, но разглядывать себя со стороны сейчас было не время. — Я привыкла к разным мнениям. Произнесла и сама захотела исчезнуть. Как будто они обсуждают не меня, как будто я вправду решила посидеть среди людей с другим мнением. Илья снова взялся за вилку. Рыжему хватило моего ответа, он засмеялся и переключился на другую тему. Мне оставили стул за столом. Я смотрела на свой прибор и думала, что никогда не смогу рассказать маме, как получила деньги на ее обследование.

У машины я переложила конверт глубже в сумку, под тетради. Он еще не оплачивал всю операцию, но за эти деньги мама хотя бы сохранит запись. Илья приблизился; я отступила к двери, зацепив ее каблуком. — Ты пахнешь отчаянием, Даша, — сказал он. — Это самый дорогой аромат в мире. Не смей терять его. Я смотрела на него и не находила ответа. Он же прекрасно знает, почему мне страшно. Сам выслушал условия, сам дал деньги. Чего еще ему нужно — чтобы я благодарила с правильным выражением лица? От его голоса стало еще противнее, чем от насмешек за столом. Там хотя бы не притворялись, будто замечают во мне что-то особенное. А он называл особенным именно то, от чего мне хотелось избавиться.

Илья высадил меня во дворе академии и уехал. Я прислонилась к стене, потом сползла вниз, не глядя, сухо ли под ногами. Конверт оставался в сумке. Завтра мама поедет в клинику, а я снова буду улыбаться людям за его столом. Сейчас бы хватило сил подняться и переодеть мокрые джинсы. За розарием шевельнулся человек. Я узнала Мартина и отвернулась: еще один свидетель мне был совсем не нужен. Но он подошел только на два шага. — Довести до общежития? Я качнула головой. Мартин поставил рядом воду и отошел. Бутылка была закрыта. Я долго возилась с крышкой, пока наконец отвинтила здоровой рукой. Вода обычная, теплая, ни за что не надо благодарить улыбкой. Я пила и смотрела, куда он ушел.

Глава 5

В примерочной я старалась стоять подальше от Кристины, но зеркало показывало ее, куда ни повернись. Она держала шампанское над самой моей сумочкой. Я переставила сумку за спину. Кристина проследила за движением и улыбнулась: заметила, что я ей не доверяю, и была довольна.

— Ты пахнешь страхом, Даша, — шепнула она, наклоняясь ближе. Её губы почти коснулись моего уха. — И дешевым мылом из общежития для стипендиатов. Это не сочетание для «Амбры».

Черное платье мне подходило. Это было самое обидное: я нравилась себе в нем, пока не вспоминала, кто его купил. В сумочке лежал договор. За плач и споры Илья мог прекратить выплаты, а клиника ждала платежа. Я держала спину и представляла, как мама утром собирается на обследование. Еще один вечер. Я выдержу один вечер.

Кристина повернула бокал, как будто ей помешали пройти. Шампанское попало мне на грудь. Она сразу отдернула руку, слишком быстро для случайности. На черной ткани расплывались мокрые разводы.

За дверью засмеялись девушки. Я чувствовала, как шампанское стекает по коже, и хотела одним движением опрокинуть остаток ей на голову. Вместо этого достала платок, выданный вместе с платьем. Удобно придумано: и наряд на чужие деньги, и чем вытирать унижение — тоже.

Я промокала ткань по краям, стараясь не размазать пятно. Мама всегда ругалась, если я начинала тереть сразу. Сейчас бы пригодились ее руки: мои дрожали. Кристина ждала перед зеркалом, но я упорно смотрела на платье. Пусть не дождется хотя бы моих слез.

Я убрала платок, не опуская глаз. Кристине пришлось первой отвернуться: жаловаться на мое молчание было некому.

В зале шумела музыка. Я шла к свободному месту, держа сумочку перед мокрым пятном. Люди оборачивались, и я слышала за спиной: «Это его?» Никто не называл меня по имени. Будто вместе с платьем я получила новую фамилию, только не человеческую.

Когда я проходила мимо группы первокурсников, кто-то протянул руку к моему запястью. — Покажи метку владельца, — прошептал парень с наглыми глазами. — Где татуировка? Или ошейник?

Меня толкнули в плечо. Еще один парень потянулся к шее, разглядывая кожу. Я отшатнулась и уперлась спиной в кого-то сзади. Пальцы у парня были влажные; после его прикосновения хотелось вытереть шею. Но руки заняты, места нет. Я уже собиралась крикнуть, чтобы отступили.

Каблук зацепился за ковер. Я пыталась удержаться, но локоть, за который могла ухватиться, исчез. Коленями ударилась об пол. Кто-то разбил бокал, вино потекло под платье. Смеялись теперь громко, не прячась. Я смотрела на осколок возле ладони: только бы опять не порезаться.

Мокрый ковер пах кисло. Я оперлась на ладонь и сразу убрала ее с разбитого стекла. Подняться требовалось без помощи — передо мной уже держали телефон. Кто-то сверху сказал: «Не двигайся». Чтобы снять удобнее. Тут я вспомнила маму в больничном коридоре и разозлилась так, что смогла встать.

Юбка прилипала к коленям. Я отряхнула ее, хотя вино от этого, конечно, не исчезло. Парень, смеявшийся громче всех, протянул руку. Поздновато спохватился. Я прошла мимо, не взявшись, и оставила ему стоять с этой красивой позой. Мне хотелось добраться туда, где никто не лезет пальцами к шее.

Илья появился оттуда, откуда я меньше всего ждала. Из тени колонны. Он осмотрел мокрое платье, сумку в руках. Остановился так близко, что я не могла пройти мимо, и спросил: — Ты позоришь меня или себя?

Я едва не спросила, куда он смотрел, когда меня толкали. Ведь все это происходит возле него, на его вечере. Он еще и требует объяснений с меня. Но если начну говорить, голос сорвется, а договор лежит в сумочке. Я нашла его взгляд и произнесла только то, что сумела произнести ровно.

— Я выполняю условия договора, — сказала тихо, четко, артикулируя каждое слово. — Ты заказывал послушную куклу, Илья. А получил живую рану. Не путай одно с другим.

Он уже собирался ответить, но остановился. Я заметила это по его губам: открыл рот и передумал. Значит, услышал. Хоть одну фразу мне удалось ему оставить, а не проглотить самой.

В этот момент охранник, здоровенный мужик в черном костюме, схватил меня за локоть. — Нарушение этикета, — прошипел он. — Нужно вывести.

Я попыталась освободить локоть. Стоило охраннику сказать «нарушение», как все вокруг получили оправдание своим смешкам. Теперь выставят меня из зала и напишут, что сама устроила скандал. Именно такого пункта в договоре я боялась: его можно подставить под что угодно.

Илья взял охранника за запястье и отвел его руку от моего локтя. Я сразу подтянула сумку ближе к себе, пока никто снова не схватил. Илья сказал охраннику: — Она моя проблема. Я решаю, когда её убирать.

Охранник отдернул руку, опустив взгляд. Кристина, наблюдавшая за этим из первого ряда, побледнела. Она попыталась перекрутить ситуацию, подойдя ближе с фальшивой улыбкой: — Илья, она сама спровоцировала драку! Толкнула меня бокалом, я едва не упала! Все видели...

Илья достал телефон. Кристина тут же перестала улыбаться. Я не видела экран и не знала, есть ли там запись камер. Но над дверью висела одна, прямо над тем местом, где на меня пролили шампанское. Кристина тоже подняла на нее глаза.

Он повернулся к Кристине, и его голос стал тише, но опаснее, чем раньше. Я увидела, как она отодвинула от него бокал. — Если ты еще раз коснешься того, что принадлежит мне, я куплю компанию твоего отца и закрою её завтра. Уходи.

Она ушла. Все видели, как ей велели уйти, и ни одна из подруг не последовала за ней сразу. Меня это должно было обрадовать. Но Илья только что назвал меня своей вещью, а я стояла и позволяла ему говорить за меня. От этой защиты потом еще придется отмываться.

Он повел меня через служебную дверь. В пустом коридоре я наконец расправила пальцы на сумочке: так и держала их сжатыми после падения. На балконе стало холодно, но хоть никто не снимал. Из сада пахло мокрыми розами.

Я ждала, что теперь он начнет выговаривать за мою реплику. Или заставит отрабатывать эту защиту — еще дольше сидеть на встречах, улыбаться, молчать. В договоре достаточно расплывчатых строчек, и он знает, как их повернуть.

Вместо этого Илья снял пиджак и набросил мне на плечи. Я поймала полы обеими руками, спрятав мокрую ткань. Тепло было такое хорошее, что я почти сказала «спасибо». Почти. Он-то сухой, а я еще буду стирать чужое вино.

Илья закурил. Огонек сигареты вспыхнул во мраке, освещая его профиль. Резкий, хищный, красивый. — Ты была хороша сегодня, — сказал он, глядя на городские огни далеко внизу. Голос был ровным, без эмоций. — Не потому что красива. А потому что не сломалась. Мне это нравится.

Я подтянула воротник к щеке. Пиджак пах его телом, и мне нравился этот запах — как назло. Вот сейчас он может выглядеть заботливым. Ему даже стараться не надо: после пола и чужих рук достаточно дать мне согреться. Но завтра он снова посадит меня за стол и станет проверять, сколько я выдержу. Я не должна забывать, кто и зачем привел меня сюда.

— Запомни этот вкус, Даша, — сказал он, не оборачиваясь. Он затушил сигарету о каменные перила балкона. Искра упала вниз, в темноту сада, где темнел розарий. — Соль на рану. Так пахнет власть.

Он положил два пальца мне на шею. Я замерла, потому что там еще горело место от чужих прикосновений. Илья нащупал пульс, задержал руку. В зале он мог просто приказать убрать меня, а вывел на балкон и дал пиджак. Я стояла рядом и ненавидела то, что это казалось мне почти заботой.

Ветер шевелил волосы. Я закрыла глаза и прижала полы пиджака крепче, позволив себе минуту не мерзнуть. За это не обязательно любить человека, сказала я себе. Но заставить тело поверить оказалось труднее.

Глава 6

У Ильи в договоре даже молчание было расписано по пунктам. А вот что делать с руками, если они болят всю ночь, — нет. Я ворочалась, прятала ладони под одеяло, доставала обратно. От повязки кожа зудела; казалось, в комнате совсем нечем дышать.

Батареи снова остыли. Я вышла из комнаты босиком, чтобы не разбудить Катю, у лестницы надела ботинки и куртку. Хотела пройтись в саду. Там хотя бы можно постоять одной, не отвечать, почему плачу, и не слушать, как за стеной обсуждают чужие наряды. Палец болел со вчерашней практики. Днем удавалось забывать, а ночью я считала каждое биение под повязкой.

У выхода новый охранник перегородил мне дорогу. От куртки пахло табаком, который он явно пытался перебить чем-то сладким. — Пропуск с отметкой ректора. У меня такой отметки не было. Покидать территорию после отбоя запрещали, но ведь сад оставался на территории. Я посмотрела мимо его плеча на дверь, а он лишь удобнее встал. — Вы курили на рабочем месте? — спросила я. — Что? — За зданием. Там камера. Если будут проверять... Я сказала это, как будто уже видела запись. Табак действительно пах слишком свежо, и охранник почему-то проверил карман. По одному запаху я не могла бы доказать ничего, зато он этого не знал. — Мне нужно пройти в сад. Вам нужно закончить смену без замечаний. Дверь приоткрыл студент со стороны лестницы. Охранник повернул голову, и я проскочила мимо. Подождала уже на улице: окрикнет? Он выругался, но за мной не пошел. Теперь хотя бы пять минут будут моими.

В саду листья липли к подошвам. Я специально шла по самому заросшему месту, где ничего не выставляют на оценку. Сорнякам все равно, во что я одета. Тут можно было вдохнуть и не узнавать чей-нибудь дорогой парфюм. Я зацепилась рукавом за старую сетку. Потянула — проволока царапнула предплечье возле повязки. От неожиданности я вскрикнула. Конечно, только этого мне и не хватало. Села на корточки и прижала рукав к ране. Земля под свободной ладонью была холодная, мокрая. Я старалась дышать через нос: вот мох, вот гниющие листья, ничего страшного. Только разорвала рукав. Только снова кровь. За сеткой светилась теплица; я поднялась и пошла к ней, придерживая руку.

В трех рамах теплицы вместо стекол была натянута пленка. У входа шевелилась от сквозняка. Я толкнула дверь и сразу учуяла ночные фиалки: внутри оказалось тепло. От этого ноги почему-то совсем ослабли. Я опустилась на порог и несколько секунд не понимала, где нахожусь. Мартин подошел с аптечкой. — Тише. Я прижалась спиной к стеллажу. Он потянул руку, чтобы посмотреть рану, а я оттолкнула его. — Не трогай! Илья увидит. Скажет, что ты меня трогал. Нельзя. Мартин остановился. Мне самой было стыдно за этот испуганный голос. Он помогает, а я кричу на него. Но слов обратно уже не забрать. — Я не трону без разрешения. Только рану надо промыть. Он поставил открытую аптечку на стол, сел возле меня, оставив место между нами. Не торопил. Я глядела на его колени, на землю, высохшую на ботинках, и ждала, когда начнет объяснять, какая я глупая. Вместо этого он стал читать стихи. «Росток пробивает асфальт, Скручивая бетон в узел. Он не знает слова 'нет', Он знает только свет». Я хотела улыбнуться: росток, конечно, не скрутит бетон. Но говорить не могла, и просто слушала дальше. Мартин повторил последние строчки, уже медленнее. Слова легко было удержать в голове. Я перестала считать удары под повязкой, сосредоточилась на его голосе. — Теперь можно, — сказала я и протянула руку. Он промыл царапину. Я шипела сквозь зубы, но не отдергивала. Мартин закрывал рану салфеткой и все время спрашивал: не давит? Такого вопроса я уже неделю ни от кого не слышала. Хотелось ответить гораздо больше, чем «нет», но я боялась опять расплакаться.

Дверь ударилась о раму. Илья стоял на пороге; я узнала его духи раньше, чем подняла глаза. Мартин еще держал конец бинта. — Выйди, — сказал Илья. Я попыталась встать. От резкого движения закружилась голова, пришлось ухватиться за стеллаж. Мартин подхватил меня за плечи. Не упала — и только. Но Илья увидел именно его руку. Он подошел, схватил меня за запястье возле свежей повязки. Я зашипела от боли. — Ты забыла свое место? Или думаешь, можешь выбирать, кто будет тебя жалеть? Я смотрела на него с таким недоумением, что даже страх на секунду отступил. Мартин перевязал мне руку. Что здесь надо выбирать? — Мне было больно, — сказала я. — А ему нет. Илья не ответил сразу. Ослабил пальцы, потом вовсе отпустил. Я прижала руку к груди. Полосы от его хватки оставались рядом с аккуратной повязкой: очень наглядно получилось. Он вынул визитку и конверт. Бросил на стол. — Операция твоей матери оплачена. Адрес на обороте. Завтра в девять. Без опозданий. Я потянулась к конверту, но Илья уже ушел. Дверь снова хлопнула. Мартин придержал дрогнувший горшок, не сказав ни слова. Только после этого я смогла спросить, действительно ли деньги переведены. Спрашивать было некого — я полезла искать подтверждение в конверте.