Оставь рубашку. Остальное забери

Для новой записи мне требовался звук уходящего поезда. Не архивный, не скачанный, а здешний: перестук на конкретном стыке рельсов, металлический звон, когда последние вагоны проходили стрелку. Я знала это место с детства. Отец водил меня на платформу смотреть, как меняют локомотивы, и покупал газировку из автомата, который иногда выдавал одну пену.

Роман встретил меня у входа в вокзал. На плече у него висели два фотоаппарата.

— Два — чтобы солиднее? — спросила я.

— Один работает. Второй для самооценки.

Он сразу улыбнулся, не проверяя, смешно ли мне. У Стаса шутки обычно выходили с задержкой: сначала он говорил, потом сам решал, что получилось забавно.

Мы получили разрешение на съемку и запись в оговоренных местах. Сотрудница провела нас к концу платформы, попросила не мешать пассажирам. Свет был низкий, люди шли против солнца, прикрыв лица билетами. Я закрепила ветрозащиту, проверила уровень, надела наушники.

Вместо окружающего мира услышала короткий треск.

Переставила кабель. Проверила второй вход. Треск стал громче. Вчера разъем держался, я подтянула его резинкой, собираясь отнести в ремонт после выезда. Теперь красный индикатор загорелся и погас.

До поезда оставалось четыре минуты.

— Можно телефоном? — спросил Роман.

— Нет.

Ответила резче, чем следовало. Он убрал телефон.

Я вынула батарейки, вставила обратно, постучала пальцем по корпусу, хотя это никогда ничего не чинило. Вокруг набиралась нужная мне минута: женщина уговаривала ребенка выйти из-за колонны, багажная тележка цепляла щель, сверху хрипело объявление. Я слышала все без наушников и не могла забрать с собой.

Поезд ушел. Роман сделал несколько кадров, отошел, давая мне злиться без свидетеля. Я набрала Стаса, глядя на мертвый экран. Он ответил с первого гудка.

— Что случилось?

— Ничего. Скажи, контакты вообще можно самому поджать? На рекордере вход болтается.

— Можно окончательно доломать. Ты где?

— На вокзале.

— Я сейчас...

— Не приезжай.

Он замолчал. Я сидела на корточках возле сумки и чувствовала, как под коленом ползет песок в складку брюк.

— Мне не надо чинить сегодня, — добавила я. — Мне нужен нормальный мастер. Знаешь такого?

— Костя на Сусанинской ремонтирует аудиотехнику. Я номер пришлю. Скажи, что от меня.

— Хорошо. Спасибо.

— Ты очень расстроилась?

Я потерла лоб, оставив на коже пыль.

— Очень.

— Понимаю.

Он не сказал, что надо было раньше проверить. Я бы на его месте, возможно, сказала.

Роман вернулся с двумя бумажными стаканами. Мой чай расплескался на крышку.

— Я не умею нести красиво, — предупредил он.

— Я не умею записывать поезда. Сегодня.

— Тогда у нас совместный проект.

Я извинилась за телефон. Он пожал плечами.

— Я же не знал, что тебе надо. Предложил, ты отказалась. Все.

Я кивнула. Он уже пил чай, а я все еще подбирала оправдание своему отказу.

Мы сели на скамью. Роман показал фотографию: женщина в коричневом плаще спала, прижав к себе жестяную коробку с печеньем. Щека примялась о край коробки. На соседнем кадре она уже смеялась, обнаружив, что коробка во сне открылась и печенье сыплется на колени. На публикацию он еще собирался спросить разрешение, оставил ей свой номер.

— Мне все время хочется, чтобы у человека на фотографии была приличная жизнь, — сказал он. — Поэтому иногда делаю кадр слишком красивым. Потом выбрасываю.

Я подумала о весенней пробе: все голоса там звучали чище, спокойнее и торжественнее, чем были. Даже собственный.

Костя сказал, что разъем заменит к пятнице. На следующее утро я взяла музейный запасной рекордер, который постеснялась попросить сразу: он был старый, большой, с кнопкой записи под прозрачной крышкой.

Ася подписала мне выдачу, не глядя на часы.

— Лид, мы сюда не на конкурс красивых приборов собрались.

Во второй раз я пришла на платформу одна, за час до поезда, проверила оба канала, выждала три объявления. Нужный поезд ушел под сильным дождем. На этот раз я записала не то, что планировала: голос мальчика, который считал вагоны, путался на одиннадцатом и каждый раз начинал сначала.

Прослушала дома. Из окна тянуло мокрым бельем. Я оставила счет в отдельном файле, предварительно записав номер его мамы для согласования. Потом открыла папку с неудавшимся первым выездом. Там было четыре секунды треска и мой голос, раздраженный до неузнаваемости.

Не удалила. Хотелось понимать, с чего пришлось начинать.

Глава 7. Сорок минут до посадки

Стас уезжал в воскресенье. Билет был на вечер, с пересадкой в Москве; я знала маршрут, потому что много лет покупала ему билеты, сравнивала стыковки и напоминала не брать верхнюю полку над туалетом. В этот раз он купил сам. Мать предложила проводить, он отговорил: поздно, тяжело возвращаться.

Меня не попросил.

В пять я сидела у монитора и двигала на дорожке поезд. Голос мальчика согласовали, но использовать его без перерыва было нельзя: он быстро перетягивал внимание на себя. Я урезала фрагмент до восьми секунд, потом снова растянула.

В половине шестого надела джинсы, взяла ключи и поехала на вокзал.

Стас стоял у табло с чемоданом и рюкзаком. Взглянул на меня так, будто я приехала из другого города.

— Что-нибудь забыл?

— Нет. Я просто приехала.