Измена. Ты меня разлюбил

Он молчит. Потом смеётся.

— Опять какие-то фокусы? — спрашивает он. — Она что, за что-то обиделась?

— Да нет, — отвечаю я. — Просто женщины — странные существа. Им всегда надо чувствовать себя правыми, даже если ничего не произошло. Ты же вот можешь любить и в компе погонять, и на воротах постоять, правильно?

— Па, — говорит он. — Ты серьёзно? Аня — одна из самых адекватных женщин, которых я знаю. Просто ты с мамой не жил. Вот она — да, могла бы и накрутить себе что-то в голове. Анька — нет.

Я не отвечаю. Мне становится противно: ещё один защитник. Только я его отец, и на чьей стороне он должен быть?

Мы немного молчим. Он не вешает трубку — значит, хочет поговорить дальше.

— Так ты приедешь? — спрашивает он. — Для меня это важно. Места уже куплены, я выбрал лучшие. Могу тебе два дать и Аньке, если ты не против. В прошлый раз, когда мама была в больнице, Анька была самым активным болельщиком.

— Постараюсь, — говорю я. — Сын, ты потом поймёшь, что ворота — не самое главное в жизни.

— Ладно, — отвечает он, но, кажется, не верит мне.

Он не вешает трубку. Значит, хочет не просто спросить про матч. Хочет поговорить.

— А ты уверен, что правильно поступил? — спрашивает Арс.

— Что ты имеешь в виду? — Как же я не люблю, когда кто-то лезет в мою жизнь, выносит мне мозг, учит, как будет лучше. Я сам знаю. Просто другим не понять, что одну женщину можно любить всей душой, а вторую — всем телом.

— Ну… Ты же её любил. Не просто так женился.

Вместо ответа я произношу фразу с особой интонацией — вдруг с первого раза было не очень понятно:

— Я постараюсь прийти на матч.

— Хорошо, — отвечает он. — Только не опаздывай.

Он вешает трубку. Я сижу в тишине.

Смотрю в окно.

Сижу в кресле у окна, телефон в руке. Интернет сегодня ловит только в одной точке — вот и приходится выживать.

На дисплее появляется Наташа. Романтическая песня на звонке орёт на всю комнату. Нажимаю «Ответить».

— Максик, я тебя уже заждалась. Если ты думаешь, что в сетчатом белье удобно ходить, то я тебе скажу: нет. Цепочка с камешками одно место натирает. Ты больше часа назад из дома ушёл, уже давно должен был ко мне в объятия упасть.

Встаю, подхожу к окну, немного приоткрываю его, чтобы в комнату вошёл холодный ночной воздух.

— А ты на хрена в наши с Анькой отношения полезла? — Не рычу, скорее устало поскуливаю.

— Она не делает тебя счастливым, просто ты этого не замечаешь, а я чувствую. Хочешь, я тебе фоточку свою скину? У тебя сразу всё настроение в норму придёт. — Наташка снова смеётся. — Я знала, что ты рассердишься, но ничего: к концу дня ты поймёшь, что это был правильный выбор. А ещё твоя бывшая сказала, что ты ни одной юбки не пропустишь. И ты хочешь сказать, что такое могла сказать женщина, которая любит? Так может ляпнуть только завистница.

— Наташ, давай не будем трогать Аньку.

— Правильно. Давай лучше меня трогать. Я уже вся горю, приезжай скорее.

7.

Аня

Я сижу за столом, включаю ноутбук, логинюсь на портале, где разводы выглядят как обычные формальности: заполнил поля, нажал «Отправить» — и дальше живи как хочешь. Я не боюсь этого. Не откладываю всё в долгий ящик. Терпеть не могу, когда волочатся незаконченные дела, а тут и гадать нечего: не знаю, что должно случиться, чтобы я переступила через себя.

Нажимаю «Подать заявление», ввожу данные, будто заказываю что-то для себя — только не еду, не одежду, а свободу. Раньше я писала в графе «Семейное положение» — «замужем». Теперь — «развод», и я не чувствую ничего, кроме лёгкой тошноты, которая подступает к горлу. Но я сглатываю её, как делала всегда, когда нужно было быть сильной.

А теперь я сама оформляю развод, будто ставлю точку в конце предложения, которое давно не имеет смысла. Проверяю документы, перечитываю дважды, чтобы убедиться, что всё правильно, что фамилия указана верно.

Телефон звенит. Я не сразу беру трубку. Смотрю на экран. Арсений — сын Макса.

Интересно, папаша ему уже слил всю информацию? Теперь пасынок хочет добавить вишенку на торте? Он и раньше звонил, когда не мог дозвониться до отца. Я беру трубку, как будто готова к разговору, хотя не знаю, что скажу.

— Привет, Ань, — звучит его голос, спокойный, с лёгкой ноткой беспокойства. — Как ты?

— Живая, — усмехаюсь. — Всё хорошо, даже лучше, чем раньше.

Он смеётся. Не громко, но тепло. Я чувствую, как напряжение чуть спадает. Только чуть.

— Я хотел спросить, ты на выходные занята? — говорит он. — Наша команда играет, для меня это очень важный матч. Хотел пригласить тебя, но пойму, если ты откажешься.

Я улыбаюсь. Почему-то мне тепло от этого приглашения.

— Я приеду, — говорю я. — Обещаю.

— А отец? — спрашивает он. — Я написал ему, но он не отвечает.

Я не отвожу взгляд от окна. Просто смотрю на пару, которая проходит мимо, держась за руки. Молодые. Влюблённые. Не знающие, что брак — это не только первые годы, но и последние.

— Арс, я не знаю, — говорю я. — Думаю, он сейчас… занят.

— Вы поругались? — спрашивает Арсений, но в его голосе я не слышу интереса. Может, мальчишка уже всё знает и теперь хочет услышать мою версию происходящего?

Я не буду ему лгать. Не хочу, чтобы он думал о Максе плохо, но и скрывать правду не буду.

— У твоего отца другая женщина, — говорю я. — Мы разводимся.

Он молчит. Не сразу отвечает. Я слышу, как он дышит. Задумчиво. Взросло. Слишком умно для своего возраста.

— Я думал, что это какая-то банальная ссора. Отец же вспыльчивый, иногда делает странные вещи. Я думал, вы справитесь, — говорит он.

— Я тоже, — стараюсь подобрать слова. — Но не все отношения можно спасти. Иногда просто приходит конец.

— Он знал, что ты не будешь его удерживать, — говорит Арсений. — Думал, что ты будешь ждать.

— Я не умею ждать того, кто не хочет быть рядом, — говорю я. — Это не любовь. Это одиночество.

В голове просто водопад нецензурных слов в адрес Макса, но я не имею права вываливать весь негатив на его сына. Мы так долго притирались, Арсений боялся, что я заберу его отца полностью, буду против их общения. А получилось наоборот: я покупала подарки от Макса, устраивала дни рождения, напоминала о важных датах. Пыталась быть не стеной между ними, а мостом.

При любых раскладах дети не несут ответственности за пустоголовость родителя.

— Тогда приезжай, — говорит он. — Без него или с кем-то другим. Но приезжай. Мачехи разве бывают бывшими? Я думаю, что нет, они навсегда.

Последняя фраза звучит как шутка, но мы не смеёмся.

Комок подкатывает к горлу. Кажется, это вторая новость, которая так ошеломила меня сегодня.

— Я приеду, — обещаю я. — Обещаю. И даже если Макс придёт со своей новой женщиной, я торжественно клянусь не выдирать ей волосы, не сыпать проклятиями, чтобы слышал весь стадион, и не плевать им в спину. В общем, думаю, мы сможем держать себя в руках, чтобы тебе за нас не было стыдно.

Да уж, жизнь иногда интереснее, чем бразильский сериал. Ребёнок ближе общается с мачехой, чем с родным отцом.

Иду на кухню, ставлю чай. Кажется, что я сплю. Как так: сегодня ещё жена, а через день уже нет? Думаешь, что дом твой, а через мгновение понимаешь, что ты лишняя?

Ставлю любимую чашку, кладу в неё пакетик с мятой — Макс терпеть не мог, когда я пью мяту. Теперь ему не нужно терпеть.

Чувствую, как меня накрывает. Неожиданно. Как будто что-то внутри обрывается. Я стою у окна, смотрю на улицу, вижу женщину в пальто, похожем на то, в котором я была на нашей первой годовщине, и на мгновение мне хочется заплакать. Но я не плачу. Я просто отвожу взгляд, наливаю себе чай, включаю плейлист, который любила, когда он был рядом, и иду в ванную, чтобы умыться холодной водой, как будто смываю остатки прошлого.

8.

Аня

Я захожу в личный кабинет банка, листаю вкладки, проверяю остаток на счёте. Макс никогда не интересовался моими доходами. Он считает: если, по мнению налоговой, у меня микро-микро-микро-бизнес, значит, зарабатываю я себе в лучшем случае на булавки и помаду. Сначала я изо всех сил хотела тоже вкладываться финансово в нашу семью, а потом забила.Начала просто откладывать деньги — вдруг какое-то классное путешествие подвернётся или, не дай бог, понадобится медицинская помощь.

Сумма в электронном кошельке не гигантская, но я чувствую внутри какой-то странный, почти детский восторг, словно впервые могу сделать что-то только для себя.

Что обычно делает женщина для себя? Новую стрижку или ремонт. Со стрижкой у меня всё в порядке, а вот обновку в квартире можно устроить.

Сижу за кухонным столом, где ещё лежит его чашка — чёрная, с львиным оскалом. Он выиграл её на каком-то корпоративном конкурсе. Рядом моя — белая фарфоровая. Скольжу взглядом по кухне и вдруг понимаю: пора менять! Не потому, что она старая или мне не хватает пространства, а потому, что здесь слишком много его следов. Я не хочу, чтобы мне о нём напоминали завитушки на обоях, его стопки и пивные бокалы. Я всё равно не пью алкоголь, эта посуда мне без надобности.

Я встаю, медленно обхожу кухню, прикасаюсь к столешнице, которую он сам выбирал, говоря, что такие материалы не царапаются. Тёмно-зелёные фасады — даже не могу понять, нравятся они мне или нет. Стою у окна, где висят шторы, которые мы выбирали вместе, и понимаю, что давно их не люблю: мне не хватало света. Я впервые замечаю, как много здесь тёмных углов, как много холодного металла, как мало тепла, как мало меня.

Ремонт в доме мы делали на второй год семейной жизни. У меня был тяжёлый проект, мало сна и много-много работы, поэтому я молча согласовывала то, что мне подсовывал Макс. За полгода до этого мы обсудили, какие должны быть обои, какая плитка, но, как всегда, я не проследила. Получай, что есть.

Я открываю приложение с каталогами, листаю, выбираю — не просто так, не ради смены обстановки, а ради ощущения, что я могу. Что я могу изменить не только жизнь, но и пространство, которое он оставил позади. Теперь я могу сделать своими стены, свою кухню — и мне плевать, что он об этом думает.

Я могу начать с малого — с ремонта, с цвета, с нового уюта и, может быть, с новой жизни.

Выбираю обои — не белые, не нейтральные, не те, которые он одобрил бы без слов, а тёплые, бежевые, почти золотистые: свет будет ложиться по-другому, мягче, уютнее.

Заказываю плитку — матовую, не глянцевую, потому что глянец слишком много отражает, а я не хочу видеть его в каждом блике.

Шторы — длинные, плотные, чтобы снаружи не было так просто заглянуть внутрь. Теперь я хочу закрыться, но не от мира, а от его тени, которая всё ещё где-то рядом, хотя его уже нет. На кухонный гарнитур денег не хватает, да и ладно: три банки краски и строительный фен решат проблему хотя бы на время. На глаза попадаются интерьерные наклейки — устрою себе на кухне «Тоскану». Заказываю две упаковки. Такого восторга у меня давно не было.

Телефон звенит.

Я не сразу беру трубку, но вижу: она. Женщина, которая тоже не спит этой ночью и тоже из-за Макса. Вот чувствует эта ведьма, что мне сейчас хорошо, — надо всё испортить.

Никогда не думала, что Потапов может поглядывать на сторону. В молодости он был ловеласом, даже боюсь представить, сколько у него было женщин. Мне казалось, давно пора наесться и остепениться, но нет.

Голос, который я теперь узнаю, не глядя на экран:

— Ты что, совсем спятила? — доносится её голос, и сразу чувствуется, что она злится. — Где Макс? Мы с ним разговаривали. Он сказал, что скоро приедет. Ты его снова домой позвала?

Смотрю на обои. Раздражение на эту мадам начало переходить и на них. Подхожу к выключателю, ковыряю ногтем уголок. Тяну — отрывается тонкая полоска.

— Я? Нет. Я не знаю никакого Макса, вы ошиблись, — говорю спокойно. Теперь никакая умалишённая не испортит мне настроение.

— Ты реально не будешь за него бороться?

— Я? Нет, — тяну ещё за бумажный заусенец, отрываю ещё кусок почти с наслаждением. — Я тебе его дарю. Забирай. И маленький совет: с такой тревожностью вам лучше сначала к психологу, а потом уже строить любовь с Потаповым. Он истеричек не очень любит.

— Ты надо мной издеваешься? — Её крик переходит в скулёж.

— Женщина, — говорю строго. Начинаю уставать от этой придурошной. — Я повторю в последний раз: постарайтесь напрячь мозги и понять, что я вам говорю. Мы с Максом расстались, он собрал вещи и ушёл. Если он обещал, что приведёт вас в нашу квартиру, спешу вас расстроить: не приведёт. Думаю, он поселится на вашей жилплощади. Если не хотите быстро стать вдовой — ухаживайте за ним: никакого фастфуда и жареного.

— Ты в своём уме? Тварина! Думаешь, обобрала мужика, а ещё приличной прикидываешься?

Дёргаю за соседний лист обоев. Он отрывается кусками, оставляя тонкий слой. А скандалить во время ремонта даже забавно.

— Так, — начинаю звереть. — Рот закрыла. Ещё один звонок — я напишу на вас заявление, и тогда с Максом вы ещё пару лет будете общаться только по переписке. Понятно?

Не дожидаюсь ответа, сбрасываю вызов и блокирую номер. Никогда не думала, что у Макса такой плохой вкус.

9.

Макс

Телефон уже горячий от звонков, Наташка никак не успокоится. Она как дикая лошадка — всё делает с полной отдачей. И проблем мне навалила целую кучу, а как разгребать — не знаю.

Я еду к Наташе, хотя понимаю, что это не лучшее решение, но не могу остановиться. Телефон трясётся в кармане: она звонит снова и снова.

Кажется, я впервые в жизни еду медленно. Не понимаю, как схема, которая отлично работала, вдруг сломалась. И главное, на хрена Натаха её сломала? Чего ей не хватало? Вот уж точно: палец в рот не клади — укусит по локоть.

Обычная панельная девятиэтажка. Во дворе машину приткнуть негде. Делаю второй круг, решаю уехать к ближайшему ТЦ.

Снова трезвонит телефон.

— Наташ, что у тебя сегодня за истеричная нетерпёжка? Ты можешь мне не названивать? Зарядки и так осталось три процента. Если телефон сядет, я твой адрес наизусть не вспомню!

— Максик, ну ты чего придумываешь! Я же беспокоюсь. Ты сказал, что едешь, а тебя уже который час нет. Я подумала, что твоя мегера тебя не пускает. Может, она поперёк двери легла, а ты же у меня такой благородный. Всё, я тебя жду.

Да уж, сумеет Натали меня утомить — и не только в постели. Топаю в новое прибежище, стараюсь дышать глубоко, чтобы хоть немного отпустило.

Наташа открывает дверь в одном белье: чёрном, на тонких бретельках. Грудь чуть дрожит — от холода или от возбуждения, не поймёшь.

Квартира, где она живёт, кажется мне знакомой, хотя я здесь впервые. Каждый номер в гостинице она за пять минут превращает в квартиру: слишком много духов, слишком много белья на полу, косметики на всех поверхностях.

— Привет, — невинно моргает глазками, как будто не она первой писала моей жене, чтобы убедиться, что та «понимает, что проиграла», и разнесла всю мою семейную жизнь в щепки. — Я тебя ждала.

— Отлично, — говорю я, проходя внутрь. — Я пришёл поговорить. Какого хрена ты сегодня навертела? Ты в своём уме? Кто тебе позволил рот открывать?

— Не надо так со мной. Тебе сейчас выгодно меня винить, но я-то в чём виновата? В том, что ты мне под юбку залез? Мне кажется, я просто жертва обстоятельств. Ты, наверное, думал, что она кинется тебя останавливать, умолять, что-то взамен просить. А этого не случилось.

Её слова — как пощёчина. Нормально так перекинуть с больной головы на здоровую все проблемы.

Она закрывает дверь, подходит ближе, прижимается к моему плечу, целует в шею, как будто считает, что кожа может заменить слова. Я отвожу взгляд. Чувствую, как внутри нарастает раздражение. Я не хочу близости, пока во мне бушует ураган.

— Ты злишься, — говорит она, отступая на шаг, но не отводя взгляда. — Потому что она не сопротивлялась?

— Потому что ты не понимаешь: ты не победила, — говорю я, стягивая пальто и бросая его на диван. Оно тут же сползает на пол, но я не поднимаю. — Анька отпустила, потому что не хотела быть второй. Она брезгливая, не станет доедать с чужой тарелки.

— Фу, не думала, что ты себя с объедками сравнишь. Ну ладно. Макс, я просто хотела, чтобы она знала правду, — Наташа надувает губы, и я вижу, как это выглядит почти театрально, почти жалко. — Хотела, чтобы она поняла: ты выбрал меня. Что ты счастлив со мной.

— А ты видела, чтобы я был счастлив? — спрашиваю я. — Ты вообще видишь, как я выгляжу? Потому что я не чувствую ничего, кроме пустоты, которую, как оказалось, не заполнить ни твоими словами, ни твоим телом, ни твоими намёками на то, что я теперь твой. Ты думаешь, что я ушёл, чтобы быть с тобой? Я ушёл, потому что не мог быть с ней. Она не хочет быть со мной, а меня всё устраивало!

Хватаю её за плечи. Была бы она немного крупнее — тряханул бы как следует. Но эти тонкие плечики, торчащие ключицы быстро остужают мой пыл. Сам дурак, вот и живи с этим.

— Я просто старалась для тебя, — говорит она, и голос становится чуть громче, будто она начинает накаляться. — Всё, что я делала, было ради тебя. Я хотела, чтобы ты чувствовал себя любимым, чтобы ты знал, что тебя хотят, что ты нужен.

— Я не знал, чего хочу, — отвечаю я. — Мне хорошо с тобой, когда есть к кому вернуться. Ты для меня праздник, эмоции, отпуск. Но жить в карнавале я не хочу!

Она подходит ближе, кладёт руку мне на шею. Пальцы холодные. Я не отстраняюсь.

— Ты несчастен, — говорит она. — А она даже не заметила. Она тебя не любила, — Наташа произносит это почти нежно, но в её голосе звенит злость. — Дай мне месяц, и ты всё поймёшь: как женщина может любить, как может заботиться. Ты рано делаешь выводы!

Она садится на диван, берёт моё пальто, которое я так и не поднял, и кладёт его рядом.

— Тогда почему ты здесь?

— Потому что я не знал, куда ещё идти, — отвечаю я. — Потому что думал, что с тобой будет легче.

— А потом ты уйдёшь от меня, как ушёл от неё? — спрашивает она.

— Возможно, — говорю я.

— А ты думаешь, что я хотела тебя удерживать? — Она встаёт, подходит к окну. — Я просто думала, что ты мужчина, которому нужны дом, семья, уют. От таких женщин не гуляют, а если ты побывал в моих объятиях, то, что бы ты ни говорил, значит, не так уж она и хороша. Ты остаёшься? — спрашивает она, будто не верит, что это возможно.

— Да, я переночую у тебя, — говорю я. — Устал.

Голова трещит. Моя женщина-праздник как-то быстро превратилась в пилораму и начала устанавливать свои правила. Это даже круто, что Натали сейчас себя проявила. Я как-то не сопоставил её прыть, яркую сексуальность и неуёмную энергию с разрушительностью, с которой она, похоже, сама не справляется.

Наташа кивает. Идёт в ванную. Слышно, как она закрывает дверь, как течёт вода из крана.

— Слушай, ну я вспылил, — говорю я, топчась у двери. — Прости. Я понимаю, ты у меня тайфун, но надо как-то держать себя в руках.

Прохожу на кухню.

Открываю холодильник.

Есть вино, остатки сыра, бутерброды со шпротами. Ненавижу их с детства.

Беру бутылку, наливаю в бокал. Дешёвое кислое пойло. Завтра будет башка трещать и изжога мучить.

Пью медленно — не от жажды, не от желания расслабиться. Просто чтобы что-то делать, когда не знаешь, что сказать.

Она выходит через десять минут, голая.

— Я приготовила постель, — говорит она. — Ты будешь спать на диване?

Смотрю на неё. Внутри всё оживает, брюки становятся тесны.

— А есть другой вариант? — спрашиваю я. — Я бы лёг к тебе под бочок. Вдруг мне будут кошмары сниться.

— Есть, — отвечает она. — Но ты, кажется, не в настроении. Секс как телесное наказание меня не устраивает.

10.

Наташа

Макс храпит на всю квартиру. Не могу спать: уже и в бок его толкнула, и нос ему раскрывала, а всё равно этот львиный рык не даёт покоя.

Сижу на кухне, пью тёплую воду из той самой чашки, которую он подарил мне на третий день знакомства. Белая, с золотистым ободком, будто я уже была его королевой.

Теперь я держу её в руках, как будто тепло фарфора может заменить то, чего мне не хватает.

Я уже третий раз перечитываю переписку с Аней, где она говорит: «Я тебе его дарю», — как будто он старый и ненужный свитер, который ей надоел. Как будто она передаёт меня по наследству, не понимая, что я не нуждаюсь в её милости.

Звонит двоюродная сестра Лизка. У нас с ней странные отношения: любовь через ненависть. Она всегда прикалывается надо мной, а ещё посматривает в сторону моих мужчин.

Голос у неё такой же резкий, как всегда, будто она только что вышла из душа и не успела проснуться.

— Ну как твой Ричард Гир местного разлива? — Я слышу, как она жуёт чипсы. — Натах, судя по твоему тону, ночевала ты сегодня одна. Милый оказался не способен тебя ублажить?

— Лиз, ты в своём уме? У меня всё по любви.

— Пффф, — снова хруст в ушах. — Это ты мне не заливай. Я, если честно, вообще не представляю, как ты с ним в постель ложишься. Там же уже задница вся обвисла, наверное. Даже выключенный свет не поможет, у меня такое воображение.

— Да блин! — кричу я тихо, чтобы не разбудить Макса, хотя он, кажется, не проснётся даже от землетрясения.

— Коть, пора бросать этого старпёра. Ему уже под полтос, скоро начнёт храпеть, требовать диетическое, смотреть футбол и говорить: «Жена, принеси тапки». А половое бессилие в этом возрасте вовсю, наверное.

Грустно вздыхаю. «Жена» — я мечтаю об этом звании, но этой малолетней дуре не понять. Для неё это просто история, сериал, в котором она играет роль советчицы, а я — героиня, которая должна проснуться и выбрать нормальную жизнь.

А я не хочу нормальную. Я хочу красивую — ту, где я в центре, где меня замечают, холят, лелеют и балуют.

— Неважно, какая у него задница, у него крепкий кошелёк, — говорю я, гладя пальцем край чашки, как будто прикасаюсь к нему. — А там, где деньги, там и форма. И вообще, у него отличные ягодицы. Проверено.

Мы смеёмся.

В этот раз я строю новую жизнь если не из любви, то из гордости, из желания жить так, чтобы все родные сдохли. Собаку себе заведу самую дорогую, а намордник — золотой. Той, кто годами сидит в офисе, мечтает о большем и боится сделать шаг.

Я сделала. И теперь не вернусь в нищету.

— Слушай, ну я буду рада, если у тебя что-то получится, но, мне кажется, голяк. Такие старпёры на показуху щедры, а в жизни жлобы ещё те. Жена у него работает? — Лиза наступает на больное.

— Кажется, она у него какая-то странная. Максик сказал, что она реализуется. Кому это нужно, не знаю, но вот. Лучше бы жила на полную катушку.

— Задумайся: может, это он тебе так говорит, а на деле жмот. Только не надо снова рассказывать, что он тебе кружку подарил. Я бы ему её на голову надела.

— Кто бы говорил, — фыркаю я. — Ты же сама на прошлой неделе хвасталась, что твой кавалер купил тебе бутылку шампанского за четыреста рублей и назвал это романтикой.

Наша беседа всегда заканчивается, когда одна начинает учить другую, как лучше мужика побогаче захомутать и денег в копилку отложить.

У меня есть тетрадка — чёрная, с кожаной обложкой, купленная в дорогом книжном, где продают блокноты для писателей и поэтов.

Я не писательница, но мою историю кто-нибудь должен записать, потому что она важна.

На первой странице — дата первого свидания. Потом список: подарки, поездки, рестораны, деньги.

Я всё записываю не потому, что считаю, сколько он потратил, а потому, что считаю: копейка рубль бережёт. Если он не готов на меня тратиться, то я не готова быть его музой. Мы с Лизкой придумали балльную систему поощрений:

Каждый ужин в ресторане — десять баллов. Каждый вечер, проведённый со мной, — двадцать.

Считаю всё: такси, цветы, дорогие сладости. Если за месяц мужчина не набирает тысячу бонусов, его лучше поменять: никакой пользы для моей жизни не будет.

Пока Максик выигрывает — по деньгам, по времени, по ночам, по словам, которые он произносит, когда думает, что я сплю: «Ты другая. Ты живая. Ты не такая, как она».

Я помню каждое. Храню как доказательства. Как награды. Как билет в ту жизнь, о которой мечтала.

Я представляю себя Вивиан из «Красотки» — не в начале, когда она грязная и бедная, а в середине, когда идёт по отелю в красном платье. Когда все оборачиваются, мужчины теряют дар речи, а Эдвард смотрит на неё, как на чудо.

Я тоже хочу так.

Хочу, чтобы он смотрел на меня, как на чудо.

Чтобы пришёл с цветами — с букетом, который стоит как мой месячный доход, бросил его к ногам и сказал: «Прости, я задержался. Я думал только о тебе».

Из мыслей меня выдёргивает очередная трель из спальни: он снова ревёт, как зверь, будто хочет напомнить, что я не в фильме, а в реальности. Где нет красных платьев, нет романтики.