Стоунвик: Между двух сердец

Я объяснила про ощущение и сразу услышала, насколько жалко оно звучит рядом с ясной строкой рецепта. Преподавательница не повысила голос, но попросила прочитать эту строку вслух, а затем показать, где в ней говорится о состоянии свежего стебля. Нигде не говорилось, и молочная взвесь продолжала плавать передо мной как вполне убедительное замечание о пределах собственной сообразительности.

— Компонент может быть готов, а основа ещё нет, — пояснила Вереск, снимая котёл с подставки. — В саду вы помогаете живому растению, здесь создаёте новую смесь, и у неё уже другие свойства. Восприимчивость полезна, когда вы понимаете, к чему она относится, иначе это просто очень убедительный повод ошибиться.

Мне хотелось сказать, что я именно поэтому и учусь, но я прикусила язык и взялась за разбор. В записи пришлось указать температуру, момент добавления и признаки испорченной основы, после чего Вереск разрешила начать заново из оставшегося сырья. Ника молча подвинула ко мне свой запас чистой воды и попросила в обмен не смотреть на котёл так, будто он испортил мою жизнь из личной неприязни.

Со второй попытки пришлось работать медленнее остальных. Я вслух повторяла порядок, снижала нагрев по отметке и держала готовый стебель в руке столько, сколько требовалось основе, хотя пальцы так и тянулись сделать по-своему. Когда эликсир остался прозрачным, я испытала радость, совершенно несоразмерную размеру маленького флакона, в который перелила результат.

Вереск проверила образец и велела сохранить обе записи, удачную и неудачную. Впереди нас ждали занятия с похожими основами и разными добавками, поэтому пригодится не гордость за один хороший флакон, а способность понять, почему он получился. Я убрала тетрадь, посмотрела на испачканный фартук и поняла, что сегодня у меня уже есть о чём рассказать Элиасу, хотя начинать знакомство с ним с собственного триумфа опять не выйдет.

В башню я поднялась после обеда, успев перед этим зайти к Нике и попросить оставить мне место за ужином. Элиас назначил короткое занятие, а госпожа Вереск согласовала его так строго, словно проверяла не время, а дозировку очередной основы. Я всё равно пришла на несколько минут раньше и задержалась на последнем пролёте, пытаясь объяснить себе, что просто хочу отдышаться до стука в дверь.

На этот раз преподаватель не встретил меня шуткой. Он стоял у окна, записывал показания маленького прибора и поднял голову только после того, как я назвала себя. Но улыбнулся так, будто действительно был рад моему приходу, и неожиданное тепло от этой улыбки оказалось гораздо труднее не заметить, чем нить над учебной чашей.

Элиас рассказал, что вчерашний импульс отметили в центральном зале независимо от нас. Свет ослаб на несколько секунд, тревожных признаков не появилось, и хранители пока сравнивали данные с обычными изменениями нагрузки. Он уже передал описание опыта, не называя предполагаемой причины, и мне стало легче от того, что одна странная вспышка не обязана немедленно превращаться в новое ночное спасение.

— А вы сегодня что-нибудь видели? — спросил он, освобождая половину стола от книг. — Только не пытайтесь найти событие ради хорошего начала занятия, отсутствие наблюдения тоже можно записать. У меня когда-то целая тетрадь состояла из убедительных способов написать, что за день ничего не случилось.

Я призналась, что утром наблюдала главным образом собственное поражение перед котлом. Элиас выслушал историю, спросил, позволили ли приготовить основу заново, и после моего ответа поздравил с двумя полезными образцами вместо одного. Потом добавил, что в его первые годы преподавания студенты иногда получали больше знаний из его исправлений, чем из заранее подготовленной части лекции.

Он показал мне старую таблицу наблюдений, где на полях были нарисованы три раздражённых лица. Объяснил, что в тот день пытался определить изменение связи по движению света и уверенно записал чужую ссору, а потом выяснилось: рассердился только он сам, потому что пропустил обед. Я рассмеялась и сразу перестала стесняться перечёркнутого рецепта, который виднелся в моей открытой тетради.

Для занятия подготовили тонкие живые побеги в одинаковых сосудах. Элиас попросил сначала описать обычное состояние, затем отвёл моё внимание коротким разговором и незаметно изменил направление учебного плетения. Я нашла перемену, обрадовалась, но попыталась объяснить её слишком быстро и вместо движения силы описала собственное волнение от удачного ответа.

— Вот здесь остановимся, — сказал он, положив карандаш возле моей записи. — Вы заметили изменение, это одна вещь, а решили, что оно значит, уже совсем другая. Нам нужно научиться оставлять между ними место, иначе дар начнёт отвечать на вопросы, которых никто ему не задавал.

Я попробовала снова и на этот раз записала только направление и краткость ощущения. Потом Элиас предложил сравнить впечатление с тем, что я испытывала у спорившей пары, и я обнаружила, как мало помню без последующего объяснения. Хотелось добавить уверенности, которой не было, но он терпеливо ждал, пока я скажу, где заканчивается настоящее наблюдение.

Я спросила, когда он перестал видеть связи. Он ответил, что несколько лет назад, и на мгновение замолчал так, будто за коротким числом оставалась дверь, которую не хочется открывать между двумя учебными опытами. Я не стала уточнять, зато заметила, с какой осторожностью он касается старых рисунков, хотя только что совершенно спокойно смеялся над их подписями.

К концу занятия удалось несколько раз различить направление потока без попытки немедленно назвать его настроение. Элиас предложил ещё один короткий опыт, я сама согласилась, и лишь после него увидела, что отведённое время давно вышло. Пришлось поспешно собрать тетради, выслушать его обещание в следующий раз следить за часами и отправиться вниз, чувствуя себя одновременно виноватой и совершенно неготовой пожалеть о лишних минутах.

Рейнар ждал у беседки, разложив альбом так, чтобы на лист ещё падал вечерний свет. Когда я подошла, он поднял голову, посмотрел на башенные часы и убрал карандаш за ухо, не сказав ничего об опоздании. От этого мне стало неловко сильнее, чем если бы он спросил, не пришлось ли спасать преподавателя от бесконечной лестницы.

— Прости, мы задержались на занятии, — сказала я, садясь рядом. — Я собиралась выйти вовремя, потом решила попробовать ещё один опыт и почему-то забыла, что у времени здесь всё-таки есть движение. Если хочешь, можешь сейчас высказаться, я даже не стану спорить о точности формулировок.

— Я пока пытался решить, правильно ли нарисовал эту арку, — ответил он, поворачивая альбом. — Так что у меня было достаточно причин сердиться на кого-нибудь ещё, кроме тебя. Но в следующий раз передай записку через дежурного, а то я уже собирался проверить, не понадобилась ли в башне помощь.

Я пообещала и принялась рассказывать об опытах, забыв о своей осторожности уже на второй фразе. Про побеги, движение силы, старую таблицу с лицами и то, как Элиас объяснил разницу между впечатлением и выводом. Рейнар слушал, иногда задавая вопросы, но при очередном упоминании преподавателя чуть медленнее перевернул страницу, и я заметила это прежде, чем поняла, почему заметила.

— Похоже, тебе понравилось, — сказал он, взглянув на тетрадь у меня на коленях. — Хорошо, что нашёлся человек, который понимает, о чём ты говоришь, без длинной подготовки. Только надеюсь, он не предлагает считать всякую чужую вспышку приглашением немедленно разобраться в человеке.

Я покачала головой и объяснила, что сегодня меня как раз учили не делать этого. Сказала, что рядом с ним ничего не увидела, и сразу пожалела, потому что слова прозвучали не так, как я собиралась. Рейнар посмотрел внимательно, потом неожиданно улыбнулся и спросил, не означает ли это, что теперь нам придётся справляться без удобной подсказки, что именно он ко мне чувствует.

У меня вспыхнули щёки, и он тихо рассмеялся, отвёл взгляд к рисунку и не стал требовать ответа. В этой сдержанной шутке было столько знакомого тепла, что башня на мгновение отодвинулась куда-то далеко. Я положила тетрадь на скамью, попросила показать арку и увидела на листе крошечную фигуру в рабочей куртке, которую он изобразил возле клумбы так естественно, словно она всегда принадлежала этому саду.

Потом мы пошли по дорожке к фонтану. Я рассказала про неудачный эликсир, и Рейнар с совершенно серьёзным лицом предложил сохранить испорченный рецепт до того времени, когда понадобится убедительно отговорить неприятного посетителя от просьбы о лечении. Я возмутилась, напомнила, что мне вообще никто не разрешает лечить драконов, и поймала его короткий смех, который до сих пор заставлял улыбаться прежде, чем я успевала решить почему.

Возле новой кладки у стены он остановился и провёл пальцами над камнем, не касаясь поверхности. Сказал, что под одним из швов свет идёт неровно, хотя внешне всё хорошо заделано, и спросил, ощущаю ли я здесь перемену. Я попробовала прислушаться к вьюнку у основания и заметила слабый повторяющийся толчок, гораздо менее неприятный, чем прежний холод, но совсем не похожий на обычный ровный ход.

Я спросила, как он заметил это с дорожки. Рейнар объяснил, что драконы различают некоторые напряжённые участки в магически нагруженном камне, особенно там, где свет ломается на стыках, но не могут по одному такому следу понять, что происходит с живым проводником. Мы пометили место на моей карте и договорились сообщить хранителю, не пытаясь проверять стену собственными силами.

Впервые за прогулку мне пришло в голову, что наши наблюдения могут пригодиться не по отдельности. Элиас знает старые схемы и умеет задавать точные вопросы, Рейнар видит скрытый шов, а я различаю движение у корней, и каждый находит то, чего не хватает другому. Я предложила устроить короткое совместное занятие, получила согласие и почему-то сразу почувствовала вину, будто попросила у этого вечера отдать ещё немного времени башне.

Рейнар задержал мою руку перед тем, как мы повернули к корпусу. Спросил, не слишком ли я устала, и я ответила, что пока скорее переполнена всем случившимся, чем измотана. Он кивнул, провёл большим пальцем по моей ладони и сказал, что тогда вечером после следующего урока мы попробуем просто посидеть, не спасая ничего, кроме оставшихся у нас яблок.

Я рассмеялась и некоторое время шла рядом молча. Хотелось рассказать ему, как легко стало в лаборатории, но я уже столько говорила об Элиасе, что впервые решила оставить часть впечатлений при себе. Это было совсем маленькое решение, и всё же, возвращаясь в общежитие, я несколько раз вспоминала его с неприятной ясностью.

Совместную проверку назначили на следующее утро между моими занятиями и Рейнаровой практикой. Элиас встретил нас у отмеченной стены с небольшим ящиком приборов, а помощник хранителя уже ждал рядом, сверяя номер старого канала. Я заметила, что оба мужчины одеты проще обычного, и тут же рассердилась на себя за то, что вообще считаю такие подробности частью исследования.

Рейнар представился, Элиас ответил, и несколько первых минут всё выглядело вполне спокойно. Они обменялись вопросами о кладке, времени последнего ремонта и расположении живого отвода, не пытаясь выяснить, кто из них важнее для объяснения. Я даже почувствовала облегчение, пока преподаватель не предложил сначала проверить мои наблюдения без подсказки, на каком именно участке дракон видит разрыв.

— Если она уже знает место, независимого результата не получится, — заметил Рейнар, взглянув на карту. — Мы вчера обсуждали его довольно подробно, и я показывал направление. Лучше взять соседние швы для сравнения, а этот оставить как исходное предположение.

Первые пробы не дали ничего необычного. У одного камня Рейнар заметил тонкую внутреннюю трещину, я ощутила ровное движение вьюнка, а учебная пластинка Элиаса не показала сбоя. Оказалось, повреждение самой кладки не обязательно влияет на живой канал, и я аккуратно зачеркнула слишком поспешную пометку, прежде чем она успела превратиться в красивую теорию.

На отмеченном вчера участке толчок повторился. Я назвала момент, Рейнар подтвердил, что в глубине шва изменился оттенок света, а на приборе прошла короткая дрожь. Мы повторили наблюдение, подождали ещё раз и впервые получили три совпавших описания одного события, от чего хотелось улыбаться так широко, будто экзамен уже закончился и мне поставили лучшую оценку.

— Возможно, это остаточная подстройка после ремонта, — предположил Элиас, склонившись к схеме. — Здесь меняли соединение, а живые проводники не всегда сразу принимают новое направление. Если импульс приходит на стык, он может некоторое время отражаться, не указывая на повреждение всей линии.

— Внутри он идёт не от стыка, — возразил Рейнар, показывая чуть ниже. — Свет меняется раньше, чем доходит до нового камня, потом только проходит через шов. Если считать его отражением от ремонта, придётся объяснить, почему след появляется с другой стороны.

Они начали уточнять направление, и я довольно быстро перестала понимать, обсуждают ли одну и ту же вещь. Элиас опирался на схему отвода, Рейнар — на то, что видел в глубине, а из двух точных описаний почему-то получалось всё меньше ясности. Помощник хранителя смотрел то на одного, то на другого с таким усталым терпением, что я неожиданно перестала бояться вмешаться.

— Давайте сначала отметим время, — попросила я, положив карандаш поперёк карты. — Вы говорите о разных концах, а я вообще не умею определить по корням, кто из них считается началом. Если мы дождёмся толчка вместе, а потом покажем каждый своё направление, получится хотя бы одна общая запись вместо трёх уверенных споров.

Рейнар посмотрел на меня, Элиас неожиданно рассмеялся и признал, что заслужил такое замечание. Следующую пробу провели молча, после чего сопоставили отметки на одном листе и обнаружили, что живой отклик появляется раньше местного изменения света. Помощник хранителя предположил внешний приход по старой линии, а преподаватель сразу попросил не превращать его предположение в заключение без проверки соседних узлов.

Мы закончили вовремя, оставив место под наблюдением сотрудников. Элиас поблагодарил Рейнара за уточнение, тот ответил вполне вежливо, и ни у кого не было явной причины считать утро неудачным. Но когда мы разошлись в разные стороны, я вдруг почувствовала, как сильно устала от желания всё время следить не за стеной, а за выражениями их лиц.

К обеду я почти убедила себя, что излишне усложнила обычный спор специалистов. Ника выслушала рассказ, уточнила, действительно ли речь всё время шла о камне, и я слишком быстро ответила, что конечно. Она не стала развивать мысль, зато потребовала доесть суп, прежде чем решать, сколько новых обязанностей можно поместить между травоведением и вечерней прогулкой.

После занятий меня позвали к госпоже Вереск. В её рабочей комнате уже находились Морвина и Элиас, а на столе лежали два коротких сообщения с чужими печатями. Преподавательница предложила сесть и сразу объяснила, что наблюдение у стены передано хранителю, поэтому наше присутствие здесь не означает, что теперь нужно всем вместе отправляться проверять подвалы.

Одно письмо пришло из небольшого учебного центра за северным лесом. Там несколько раз отмечали слабое изменение света кристалла без видимого повреждения защиты, а во втором сообщении описывали похожую перемену у придорожного узла. Морвина попросила меня назвать время вспышки в башне и сегодняшних проб, затем подвинула листы так, чтобы я могла сравнить отметки сама.

Время первого случая совпало с точностью, на которую позволяли рассчитывать разные часы. Со вторым наблюдением всё оказалось сложнее, зато помощник хранителя уже прислал запись о собственном приборе, и три коротких отметки сложились в повторяющийся порядок. Я смотрела на цифры и испытывала странное облегчение оттого, что теперь не требовалось вспоминать, насколько убедительно мне показалась чужая нить в солнечном воздухе.

— Это ещё не доказывает, что причина одна, — сказала Морвина, заметив моё выражение. — Но теперь у нас есть основания спросить о состоянии линий между узлами, а не проверять каждый кристалл так, словно он существует отдельно. Мне хотелось бы отправить сводку ректору сегодня, пока новые сведения не потерялись среди обычных отчётов.

Элиас развернул карту, гораздо более старую, чем те, которыми мы пользовались в саду. На ней от Стоунвика уходили тонкие линии, исчезавшие у лесных отметок и снова появлявшиеся возле поселений, а рядом стояли подписи, часть которых выцвела почти до неразличимости. Он объяснил, что кристаллы могли взаимодействовать через старую сеть, хотя нынешние схемы показывали далеко не все сохранившиеся соединения.

Для начала требовались образцы растений, растущих возле ближайшего лесного отвода. По их состоянию можно было понять, проходит ли перемена через живую почву или достигает Стоунвика другим способом, а Элиас предложил сопоставить результаты с показаниями приборов на обоих концах. Морвина посмотрела на учебное расписание, и по выражению её лица я поняла, что очередная теория сейчас собирается превратиться в вполне определённую работу.

— На этой неделе у вашей группы лесная практика, — сказала Вереск, подвигая ко мне список. — Будете учиться искать нужные травы, собирать их без повреждения корней и составлять описание места, как все остальные. Дополнительные наблюдения сделаем вместе, отдельно от задания, и я очень надеюсь, что после двух опытов вам не захочется объявить себя человеком, которому обычные правила больше не подходят.

Я ответила, что испорченная основа пока достаточно надёжно поддерживает мою скромность. Элиас улыбнулся, записал название лесного участка, а я почему-то особенно ясно увидела его пальцы над картой и вспомнила, как вчера он осторожно держал старый рисунок потока. Мне захотелось спросить, пойдёт ли он с нами, прежде чем преподавательница сама сообщила, что он будет сопровождать группу как специалист по живым соединениям.

После разговора Морвина задержалась, чтобы дописать сводку, а мы вышли в коридор вдвоём. Элиас спросил, не слишком ли трудным оказалось совместное наблюдение, и я честно ответила, что следить за двумя уверенными объяснениями оказалось сложнее, чем за одной неверной чашей. Он рассмеялся, пообещал в лесу начать с вопросов и сказал, что рад возможности работать рядом, а не только показывать мне старые листы в башне.

Я смотрела на него чуть дольше, чем требовалось для обычного прощания. Потом вспомнила скамью у беседки, обещанные яблоки и Рейнара, который вчера не стал сердиться, хотя ждал, пока я увлечённо разговаривала с другим мужчиной. Попросила Элиаса отпустить меня вовремя хотя бы сегодня, услышала спокойное «конечно» и пошла к саду, с удивлением понимая: мне хочется уйти к Рейнару, но уже совсем не хочется, чтобы этот разговор закончился.

Глава 3

В утро лесной практики Ника застала меня перед открытым шкафом с двумя лентами в руках. Одна подходила к платью, вторая надёжнее держала волосы, и я уже несколько минут пыталась убедить себя, что выбираю исключительно по соображениям удобства. Подруга посмотрела на ленты, на мои тщательно вычищенные ботинки, потом молча положила на кровать старую куртку с глубокими карманами.

— В этой ты хотя бы сможешь наклониться за корнем, — сказала она, принимаясь искать вторую перчатку. — А если надеешься произвести впечатление, советую не падать в первый же овраг, это гораздо действеннее красивого воротника. Кстати, яблоко у тебя на столе осталось со вчерашней прогулки или это уже учебный материал?

Я убрала яблоко в карман и выбрала крепкую ленту. Вчера мы с Рейнаром просидели у беседки до темноты, обсуждая его неудачный рисунок лошади и слишком сладкие здешние пироги. Он грел мои пальцы в ладонях, а сейчас мне было стыдно за то, как внимательно я проверяла в зеркале причёску.

Во дворе госпожа Вереск уже проверяла корзины и садовые ножи. Лена пыталась закрепить на поясе ножны, а Вика жаловалась, что ремень сумки портит ей талию. Мы с Никой получили лопатки из общего ящика и встали рядом с остальными.

— Сегодня собираем сонную мяту, серебряный лист и вязник для удерживающих основ, — объявила она, когда все перестали шуршать сумками. — Каждая принесёт описание места, по одному правильно срезанному образцу и объяснит, почему оставила соседнее растение нетронутым. Полная корзина без записей будет считаться прогулкой за мой счёт, а я не настолько состоятельна, чтобы развлекать целую группу.

Она раскрыла ящик и показала узкую деревянную пластинку с тремя зарубками. Ею следовало измерять промежуток между срезом и нижней развилкой, чтобы у растения оставалось достаточно почек для восстановления, а не полагаться на уверенное «я всегда так делаю». Потом преподавательница заставила нас различить два сухих стебля на ощупь: у сонной мяты ребро было гладким, у похожей на неё дурманницы — с мелкими крючками, цеплявшимися за ткань.

— На глаз они особенно убедительно похожи к вечеру, — заметила Вереск, протягивая образцы Лене. — Поэтому собирать будем утром, проверять пальцами и подписывать сразу, пока память ещё не придумала вам удобное объяснение. Из дурманницы тоже готовят полезные составы, но на экзамене по успокаивающим зельям я предпочла бы не выяснять, насколько крепок ваш дракон.

Я провела пальцем по гладкому ребру, стараясь запомнить ощущение. Недавняя ошибка у котла ещё достаточно хорошо помнилась, чтобы не хотелось хвастаться особенным чутьём, и я записала оба признака в тетрадь. Ника заглянула через плечо и добавила на своём листе, что спокойный дракон и дракон без сознания — разные результаты, за что получила от Вереск неожиданно одобрительный кивок.

Элиас появился у ворот, неся кожаную сумку и короткий футляр с приборами. В распахнутом походном плаще, с чуть растрепавшимися на ветру волосами, он выглядел моложе, чем за столом в башне, и я слишком поздно отвела взгляд. Он поздоровался со всей группой, но, проходя мимо, поинтересовался у меня, готова ли тетрадь к дождю, а я зачем-то ответила, что в отличие от хозяйки она умеет держать себя в руках.

— Тогда поручим ей вести нас обратно, — предложил он, совершенно серьёзно взглянув на застёжку моего чехла. — Я взял копию старой карты, но лес иногда относится к чужим планам без должного уважения. Постарайтесь сегодня записывать и то, что кажется обыкновенным, нам пригодится место, где ничего не происходит.

Я уже собралась спросить, как отличить настоящее отсутствие перемены от собственной невнимательности, когда за его плечом увидела Рейнара. Он разговаривал с Вереск у второй калитки, придерживая под мышкой свёрнутый плащ, и на мгновение у меня в груди стало так тесно, словно я попалась на каком-то совершенно очевидном проступке. Потом он заметил меня, улыбнулся и поднял мою запасную перчатку, которую я умудрилась оставить вчера на садовой скамье.

— Мне поручили сопровождать группу до западного участка, — сказал он, отдавая находку. — Заодно верну имущество, пока ты не заявила, что у нас в саду завёлся вор с неожиданным интересом к шерстяным вещам. Надеюсь, вторая перчатка у тебя есть, потому что в роли учебного дракона на сегодня я не записывался.

Я показала ему вторую и почувствовала облегчение, когда он рассмеялся. Вереск велела нам выдвигаться, Элиас отошёл к голове колонны с картой, а Рейнар пропустил вперёд последних девушек и занял место позади. Пока мы спускались от академии к лесной дороге, я слышала то спокойный голос преподавателя, то шаги дракона за спиной и никак не могла выбрать, к чему прислушиваться внимательнее.

У первых сосен дорожка ещё хранила сухое тепло, но дальше воздух стал влажным и терпким. Под ногами пружинила хвоя, на тонких ветках висели капли, а между корнями теснились листья, которых я не знала даже по рисункам. Я вдохнула глубже и почти сразу пожалела: вместе с запахами навалились десятки слабых ощущений, будто в комнате, где прежде говорил один человек, вдруг заговорили все.

Сначала мне показалось, что это радость от большого леса. Потом я попыталась выделить ближайший куст, но вместо него ощутила мокрый мох, повреждённую бересту и что-то тягучее, уходящее под дорогу. Висок неприятно заныл, а знакомое желание непременно разобраться заставило меня ещё сильнее вслушиваться в эту путаницу.

— Элара, вы сейчас с нами или уже беседуете со всеми корнями сразу? — спросила Вереск, остановившись у поваленного ствола. — Сядьте на сухой край и посмотрите на меня, а не сквозь меня. Остальные пока найдут на этой стороне дороги три растения из списка, ножи оставьте в ножнах.