Голгофа

Главный развернул перед собой лист, на котором чьей-то рукой был нарисован простой чертёж: холм, дорога к нему, несколько линий, расходящихся в стороны.

— Расстояние, — сказал он, — примерно две тысячи шагов от нижних ворот до вершины. Мы можем пройти его медленно, и тогда шествие займёт до часа. Или быстро. Но быстро нельзя, я чувствую.

— Почему нельзя? — спросил начальник охраны. Голос у него был густой, привыкший к команде.

— Потому что тогда люди перестанут замечать. Им надо успеть увидеть.

— Увидеть что? — спросил начальник охраны.

— Что они захотят увидеть. Они должны уйти домой с чувством, что присутствовали при чём-то настоящем. Остальное неважно.

— Часа в такую жару не выдержат, — сказал начальник охраны. — Это я тебе говорю как человек, который с ними работает. Двести человек. Падать будут, как мухи. Я уже велел поставить бочки с водой на двух поворотах, но этого мало. Нужны люди с носилками, и чтобы сами падающие не портили картину.

— Пусть падают, — сказал главный.

Начальник охраны посмотрел на него.

— Если упадёт, — продолжил главный мягко, — подберём. Это тоже часть. Я не хочу, чтобы всё шло идеально. Мне нужно, чтобы шло правдиво.

Правдиво. Слово-то какое выбрал. Нет бы сказать «чисто» или «безупречно». Правдиво! Он думает, что правда это когда люди падают в обморок. Не удивлюсь, если ещё и крови потребует.

Писец тем временем что-то быстро писал на полях. Не поднимая головы, он тихо произнёс:

— Те слова на подъёме я бы убрал. Ему не нужно ничего говорить. Всё будет понятно по тому, как он идёт.

— Согласен, — сказал главный.

— Он ведь согласен с самого начала, — сказал начальник охраны, глядя в стол. — Мне порой от этого не по себе.

— Он знает, зачем, — ответил главный. — Это единственное, что всё держит.

Зачем, — подумал Джованни Марцелл. — Нам всем известно зачем. Об этом принято не говорить.

Согласен, — подумал Джованни Марцелл. — Просто так, без возражений. Только что человек вмешался в текст, который вы мне вчера называли почти священным, и вот вам: «Согласен». Шестнадцатое. Нет, семнадцатое, я пропустил про бочки.

Главный медленно повёл взглядом по столу. На мгновение глаза его задержались на Джованни Марцелле. Тот выпрямился и положил обе ладони на край стола.

— Хорошо, — сказал главный. — Что ещё? Господин Марцелл?

Джованни Марцелл, готовый к этому вопросу, откашлялся и заговорил, ровно, не торопясь, с той особой интонацией, которую он, наверное, считал деловой:

— Позволю себе заметить два соображения. Первое. Для порядка предлагаю удвоить цепь охраны по обеим сторонам дороги. Не из недоверия к народу, разумеется, а чтобы избежать эксцессов. Народ в такую жару непредсказуем. Второе. Было бы разумно провести пробное шествие накануне. Одно, а лучше два. Чтобы все знали свои места и не было неожиданностей.

Он замолчал, довольный. Начальник охраны слегка кивнул, словно признавая здравую мысль. Писец посмотрел на потолок.

— Пробное шествие, — повторил главный. — Два раза.

— Именно. Чтобы исключить импровизацию.

— Понятно, — сказал главный. — Я подумаю.

Подумает. Конечно. Пилат наш всегда думает. А потом делает как хочет. Ну, ничего. Я своё сказал.

Главный помолчал, потом откинулся на спинку кресла. Свет из узкого окна упал ему на лицо, и стало видно, как глубоко запали глаза, как резко обозначились скулы. Он потёр висок. Рука его слегка дрожала.

— Знаете, — сказал он, — из столицы пишут, что ждут результата. Точно к сроку. Не раньше и не позже. Я не знаю, как они себе это представляют. А те, что по ту сторону холма, торопят: им нужно, чтобы народ собрался к полудню, а не к вечеру.

Никто не ответил. Начальник охраны разглядывал свои ладони. Писец сделал вид, что поправляет лист.

— Ладно, — сказал главный и вдруг, очень спокойно, повернулся к дальнему концу стола. — Господин Марцелл. Я вижу, вы не со всем согласны.

Наступила тишина. Это была не пауза, а именно тишина, в которой стало слышно, как жужжит где-то за ставней муха, как поскрипывает ремень на груди начальника охраны, как шуршат листы под пальцами писца.