Погрешность

Лифт плавно затормозил на первом этаже. Двери разъехались, открывая просторный вестибюль. Консьержка кивнула нам из стеклянного окна, и мы вместе вышли на залитую весенним солнцем улицу.

Воздух был прозрачным и бодрящим, в молодых кронах лип шумно щебетали воробьи. У развилки асфальтированных дорожек, где путь разделялся к станции метро и жилому массиву, Артём остановился.

— Ну всё, мои девчонки, время поджимает, побежал я в подземку, — муж наклонился, тепло обнял меня за талию и поцеловал в губы. Затем подхватил Настю на руки, чмокнул её в круглую щёку под весёлый детский смех: — Слушай маму и воспитательницу, Настасья.

Вечером строим вантовый мост! Катерина Михайловна, хорошего вам дня и спокойных пациентов.

— Спасибо, Артём. Удачи с перекрытиями, — сдержанно ответила Катя, провожая его удаляющуюся высокую фигуру долгим, спокойным взглядом, пока муж не скрылся за гранитным парапетом спуска в метро.

Детский сад Насти находился буквально в трёхстах метрах от дома — нужно было лишь пройти тенистую аллею и обогнуть кирпичное здание стоматологии. Поликлиника Катерины располагалась чуть дальше по этой же улице, так что наша дорога до перекрёстка полностью совпадала.

Катя перехватила кожаную папку с документами под мышку и приноровилась к моему размеренному шагу. Цоканье её тонких шпилек по сухому асфальту звучало чётко и сухо. Настя вприпрыжку бежала чуть впереди нас, сосредоточенно пересчитывая белые полосы на пешеходном переходе.

— Какой у тебя Артём заботливый, Лен, — как бы между прочим заметила Катя, глядя перед собой на кроны деревьев. В её голосе проскользнула едва заметная, чуть насмешливая нота. — И с дочкой возится, и тебе столько внимания уделяет. Редкий экземпляр в наше время. Обычно мужчины после стольких лет брака уже охладевают, диван полируют или на сторону поглядывают. А у вас прямо образец семейной идиллии.

— Нам повезло друг с другом, — с лёгкой улыбкой ответила я, чувствуя приятный укол естественной гордости за свой дом.

— Мы привыкли во всём поддерживать друг друга. Это просто постоянная взаимная работа над отношениями.

— Работа, говоришь? — Катя странно усмехнулась, не поворачивая головы, и прищурилась на яркое солнце. — Ну, наверное. Главное, чтобы эта работа не превращалась в рутину. А то от рутины мужчины иногда начинают искать... новые уравнения. Ты же у нас математик, профессор, сама должна понимать теорию рисков.

Её тон показался мне слегка двусмысленным, с холодным, царапающим подтекстом, словно она намеренно прощупывала прочность моей уверенности. Но я не придала этому значения, списав реплику на привычный скепсис одинокой женщины, положившей молодость на бесконечные дежурства и административную гонку.

— В нашем уравнении все переменные давно проверены временем, Кать, — спокойно и ровно ответила я.

Мы дошли до кованых ворот детского садика. Настя уже взялась за ручку калитки, ожидая меня. Мы с Катериной тепло, по-соседски кивнули друг другу на прощание, пожелали удачной рабочей недели и разошлись в разные стороны. Она зашагала дальше по проспекту к своему диагностическому центру, а я повела дочку в группу, абсолютно уверенная в незыблемости своего семейного мира.

Глава 7. Обратная сторона медали

Мой понедельник в университетских стенах пролетел на едином дыхании — четко, выверено, в спасительном и строгом ритме академической дисциплины. Поточная лекция по теории вероятностей перед вторым курсом, где мел ритмично выстукивал по доске многоэтажные формулы пуассоновского распределения, проверка контрольных работ аспирантов, дежурные служебные разговоры на кафедре. Я жила в своем упорядоченном, кристально чистом мире, где любая задача имела единственно верное решение, а границы между добром и злом казались нерушимыми.

В это же самое время на другом конце нашего района, в светлом трехэтажном здании районной поликлиники, кипела совершенно иная жизнь.

Катерина Михайловна чувствовала себя здесь полноправной хозяйкой. Как заместитель главного врача по клинико-экспертной работе, она держала персонал в железном повиновении.

Старшие медицинские сестры бледнели, когда каблуки ее туфель сухо и быстро цокали по граниту коридоров; заведующие отделениями торопливо застегивали верхние пуговицы халатов при виде ее подтянутой, стройной фигуры.

Она была безупречна в своей административной строгости. Накрахмаленный белоснежный медицинский халат из плотной фактурной ткани сидел на ней как дорогое вечернее платье, выгодно подчеркивая упругую грудь, тонкую талию и рельефные линии бедер. На груди поблескивал аккуратный золоченый бейдж: «Заместитель главного врача Власова Е. М.». Черные волосы, собранные в идеальный, упругий конский хвост, чистый профиль, холодный, пронзительный взгляд карих глаз из-под слегка приподнятых бровей. На планерках Катя не повышала голоса, но ее тихий, ровный тон резал больнее хирургического ланцета, заставляя подчиненных безропотно выполнять любые распоряжения.

Однако за этим строгим, стерильным фасадом медицинского чиновника кипела глухая, тайная личная жизнь, о которой никто в коллективе не должен был даже догадываться.

В этом же медицинском комплексе работал Мурат — тридцатидвухлетний ведущий хирург отделения неотложной помощи. Приземистый, широкоплечий, с густыми смоляными волосами, мужественным смуглым лицом и глубоким, гипнотическим взглядом черных восточных глаз. Мурат обладал той животной, первобытной мужской силой, которая действовала на женщин безотказно. Он не был романтиком, не умел и не любил красиво ухаживать, но стоило ему подойти ближе и положить свою сильную, тяжелую руку на женское плечо, как воздух вокруг начинал звенеть от напряжения.

Их связь началась полгода назад внезапно, цинично и сокрушительно. В ней не было ни свиданий в ресторанах, ни букетов цветов, ни разговоров о будущем. Это была чистая, необузданная физиологическая зависимость двух сильных хищников, утолявших голод прямо в служебных стенах.

В обеденный перерыв, когда поток плановых пациентов спадал, а коридоры административного крыла на полчаса замирали, Мурат неслышно скользил в просторный кабинет Катерины. Тяжелая дубовая дверь немедленно запиралась изнутри на два оборота замка.

Катя сбрасывала накрахмаленный халат прямо на кресло, оставаясь в тонком кружевном белье. Они предавались страсти здесь же прямо на широком, низком диване из гладкой темно-коричневой кожи, пахнущем мебельной полиролью и спиртом. Он не тратил времени на нежности: срывал одежду властно, грубо, сминая ее сильное, гибкое тело своими тяжелыми ладонями. Катя до крови прикусывала нижнюю губу или зарывалась лицом в кожаную обивку дивана, чтобы ее хриплые, исступленные стоны не прорвались сквозь двойную звукоизолирующую дверь в коридор, где шуршали подошвами санитарки.

Мурат был ее личным наркотиком. Рядом с ним ее ледяное, расчетливое самообладание плавилось, уступая место темной, животной покорности, от которой у нее сладко кружилась голова. Кате казалось, что эта тайная, обжигающая власть над молодым хирургом принадлежит ей безраздельно. Она была уверена, что контролирует ситуацию до последнего миллиметра.

Но сегодня иллюзия рухнула.

Был поздний вечер понедельника. Часы приема давно закончились, за высокими окнами кабинета сгущались синие майские сумерки, поликлиника окончательно обезлюдела. Катя сидела за массивным полированным столом, аккуратно подшивая в толстую картонную папку акты проверок аптечного склада.

Дверь приоткрылась без стука. На пороге появился Мурат.

Катя подняла глаза и замерла. На нем не было привычного хирургического костюма цвета морской волны.

Мужчина был одет в безупречно сидящий темно-серый костюм-тройку из дорогой ткани, в белоснежную сорочку и начищенные до зеркального блеска туфли.

В воздухе кабинета мгновенно поплыл знакомый, тяжелый аромат элитного парфюма — сухое дерево, табак и пряный перец.

В его черных глазах не было привычного голодного огня. Там застыло мертвое, отстраненное и ледяное спокойствие.

— Мурат? — Катя кокетливо улыбнулась, отложив ручку. Внутри шевельнулась привычная сладкая волна; она поднялась из-за стола, плавно обходя его угол и потянувшись тонкой ладонью к его лацкану: — Ты сегодня в парадном? Решил устроить мне сюрприз после смены?..

Она подалась вперед, чтобы поцеловать его в губы, но Мурат мягко, сухо и непреклонно перехватил ее запястья на полуслове, остановив на дистанции вытянутой руки. Хватка была холодной, словно у железного турникета.

— Нам нужно поговорить, Катя, — произнес он глухим, низким голосом, в котором не прозвучало ни капли прежнего тепла. — Серьезно, коротко и без лишних эмоций.

Катя медленно опустила руки, чувствуя, как внутри под ребрами начинает расползаться противный, леденящий холодок.

— Что значит без эмоций? Что-то случилось?

— Наш формат закрыт, — Мурат даже не присел на предложенное кресло; он стоял у края стола, небрежно засунул одну руку в карман брюк и разглядывая корешки медицинских справочников на стеллаже. — Я женюсь. Через месяц. Семья невесты — очень влиятельные люди, отец держит сеть частных клиник и входит в коллегию министерства. Вопрос решен окончательно, наши родители ударили по рукам еще на прошлой неделе.

Слова падали в тишину кабинета, как тяжелые свинцовые гири. Катя оцепенела. Ее красивое лицо побледнело, дыхание перехватило так, будто из комнаты выкачали весь воздух.

— Женишься?.. — переспросила она одними губами, отказываясь верить услышанному. В висках тонко, мерзко зазвенело. — Мурат... ты шутишь? А как же мы? То, что было здесь... каждую неделю... Ты ведь сам говорил, что ни с кем...

— Катя, перестань, — поморщился он с легким оттенком раздражения, поправляя серебряную запонку на манжете. — Мы ведь взрослые люди. Мы с самого первого дня договорились: никакой грязи, никаких соплей и взаимных обязательств. С тобой было отлично.

Ты роскошная, темпераментная женщина, равных тебе мало. Но постель — это постель, а жизнь — это жизнь. Мне тридцать два года, мне нужна карьера, статус и нормальная семья моего круга. Я перевожусь главным хирургом в крупный клинический центр.

Он помолчал секунду, скользнув взглядом по ее окаменевшей фигуре, и добавил тем же сухим, формальным тоном:

— Смягчать углы и устраивать прощальные сцены не вижу смысла. Спасибо за все. Это было круто. Прощай, Катерина.

Он развернулся на каблуках и твердым, уверенным шагом вышел из кабинета. Дверь закрылась за ним с тихим, издевательски аккуратным щелчком замка.

Катя стояла посреди своего кабинета в полной неподвижности еще секунд тридцать. В тишине было слышно только размеренное тиканье настенных кварцевых часов под стеклом. А затем железная плотина ее хваленого самообладания, которую она методично выстраивала годами, рухнула с оглушительным треском.

— Тварь!.. — вырвался из ее горла хриплый, удушливый крик, сорвавшийся на дикий, почти звериный визг: — Гнида! Какая же ты падаль, Мурат! Ничтожество! Променял на молоденькую дочку чиновника, на министерские связи!

Схватив со стола тяжелый органайзер из зеленого уральского малахита, она с безумной силой швырнула его в противоположную стену. Камень с грохотом врубился в штукатурку, оставив глубокую вмятину; дорогие перьевые ручки со свистом брызнули по полу.

Следом со стола полетели стопки историй болезней, нормативные сборники, журналы учета сильнодействующих препаратов. Бумажные листы веером разлетались по кабинету, кружась в полумраке. Ее трясло крупной, неконтролируемой дрожью. Пальцы судорожно вцепились в тяжелый граненый графин с водой.

Взмах — и хрусталь с оглушительным звоном разлетелся на сотни острых брызг о полированную деревянную ножку того самого дивана, на котором еще недавно Мурат целовал ее до потери сознания. Холодная вода моментально впиталась в темно-синий ворс ковра.

Катя со слепым бешенством вцепилась обеими руками в ворот своего белоснежного халата и рванула его в стороны. Тонкая нить затрещала, верхняя перламутровая пуговица с мясом вылетела из петли и отскочила под шкаф. Она рухнула на кожаный диван, сжав кулаки до побелевших костяшек, уткнулась лицом в растерзанные подушки и зарыдала — тяжело, страшно, давясь собственными слезами, которые смывали дорогую черную тушь, пачкая щеки грязными серыми полосами.

Ее растоптали.

Кабинет, еще вчера казавшийся символом ее неограниченной власти, превратился в склеп. Впереди ее ждали лишь пустая двухкомнатная квартира с евроремонтом, холодная постель и оглушительная, мертвая тишина, которую нечем было заглушить.

И пока она лежала на растерзанном диване, в глубине ее обожженной, травмированной души начала стремительно разрастаться темная, ядовитая метастаза. Слепая, бешеная ненависть ко всему миру, где чужое счастье существовало наперекор ее боли.

Глава 8. Омут забвения

Унизительный финал романа с Муратом оставил в душе Катерины не просто пустоту — он выжег в ней всё живое, оставив лишь тлеющие угли растоптанной гордости.

Всю неделю после того страшного вечера поликлиника гудела, как растревоженный улей. Главный врач на утренней планерке с подобострастной улыбкой зачитывал приказ министерства о переводе ведущего хирурга Мурата Каримова. Коллеги завистливо перешептывались, медсестры вздыхали, обсуждая его скорую свадьбу с дочерью генерального директора фармацевтического холдинга, а Катя сидела во главе стола с прямой спиной, в наглухо застегнутом белом халате, и ее лицо напоминало фарфоровую маску.

Ни один мускул не дрогнул на ее безупречных скулах. Лишь ногти с темным лаком так глубоко впивались в кожаный переплет ежедневника, что на плотном картоне оставались рваные борозды.

Возвращаться по вечерам в пустую двухкомнатную квартиру на десятом этаже стало пыткой. В тишине коридора ей постоянно чудился тяжелый, насмешливый голос Мурата, скрип кожи дивана и запах его парфюма с нотами черного перца и табака.

А за тонкой панельной стеной звенела совершенно другая, невыносимая для нее жизнь.

Катя стояла у кухонной раковины в темноте, не зажигая света, и сквозь вентиляционную решетку отчетливо слышала, как в соседней квартире Артём шутливо гонялся за хохочущей Настей, как звенели чашки и как смеялась эта белокурая профессорша — Елена. «Идеальная семья. Чистая, непорочная святая со своими формулами и правильным мужем-строителем», — ядовитая, удушающая зависть поднималась к горлу Кати горячей тошнотой. Почему у этой сухопарой зануды с кафедры есть всё: верный, сильный мужчина, обожающий ребенок, надежный дом, а ее, яркую, статусную красавицу, просто выбросили на свалку, как использованный перевязочный материал?

В пятницу вечером железный обруч самоконтроля окончательно лопнул.

Кате требовалось заглушить эту боль любой ценой — сжечь ее в алкоголе, в грохоте чужих голосов, в грязи, лишь бы не оставаться наедине с тишиной.

Она нанесла на губы темно-вишневую помаду, подвела глаза угольно-черными стрелками и надела короткое, вызывающе облегающее черное платье с открытой спиной, подчеркивавшее каждый изгиб ее тренированного тела. Капли тяжелого восточного парфюма обожгли ключицы.

Ночной клуб в центре города встретил ее оглушительным, вибрирующим ударом басов, сизым чадом кальянов и слепящими вспышками неоновых стробоскопов. Катя сразу прошла к длинной барной стойке из черного оникса.

— Двойной бурбон со льдом. И повторять, пока не остановлю, — бросила она бармену, нервно барабаня пальцами по полированному камню.

Первая порция обожгла горло, разливаясь по венам сухим, колючим жаром. Вторая сняла спазм в висках. Музыка вокруг казалась первобытным хаосом, толпа на танцполе двигалась единым потным, бессмысленным телом. Катя пила, чувствуя, как внутри нарастает злая, бесшабашная смелость.

— Опасная дозировка для такой роскошной женщины, — раздался над ее ухом низкий, с легкой надломленной хрипотой голос.

Катя медленно повернула голову. Рядом за стойкой сидел мужчина лет тридцати. Он был хорош собой, но это была красота человека, балансирующего на краю пропасти: черная шелковая рубашка с расстегнутым воротом, резкие, бледные черты лица, темные волосы в легком беспорядке и лихорадочный, неестественно яркий блеск глубоко запавших глаз. В его взгляде читалась та же самая застарелая, невыносимая душевная травма, что терзала сейчас и ее.

— А вы у нас нарколог или просто любитель совать нос в чужие стаканы? — холодно усмехнулся Катя, обводя его оценивающим, хищным взглядом.

— Скорее пациент с пожизненным диагнозом, — криво усмехнулся он, пододвигая к ней свой бокал с виски. — Меня зовут Игорь.

Они не стали тратить время на светские условности.

Между ними с первой минуты возникло то странное, болезненное притяжение двух покалеченных хищников, которые мгновенно распознают внутренний яд друг друга. Алкоголь лился рекой: шоты текилы, острый лайм, едкий табачный дым. На душном, раскаленном танцполе Игорь грубо, по-хозяйски прижал Катю к себе за талию, вжимая ее бедра в свои, и она ответила на этот вызов с яростной, отчаянной готовностью.

В такси они уже не могли оторваться друг от друга. Игорь целовал ее страстно, прикусывая губы до солоноватого привкуса крови, а Катя судорожно впивалась пальцами в его плечи, вымещая в этом слепом угаре всю свою ненависть к Мурату. Они ввалились в ее квартиру на десятом этаже, срывая одежду прямо на пороге. Дверь захлопнулась, в темноте прихожей с глухим стуком упала ее сумочка, затрещала пуговица на его рубашке.

Это не было любовью или нежностью. Это была яростная, ядовитая похоть — почти животная схватка двух израненных тел, пытавшихся сжечь собственную пустоту. Они предавались безудержной страсти прямо на паркете в коридоре, затем на широкой постели в спальне — резко, требовательно, до изнеможения, до синяков на ее бедрах. Катя стонала сдавленно и зло, сжимая простыни, упиваясь этой грубой, разрушительной силой, которая выбивала из памяти новости и министерские приказы.

К полудню субботы буря утихла, оставив после себя тяжелую усталость, запах табака и разбросанную по комнатам одежду.

Завернувшись в шелковые халаты, с тяжелыми от алкоголя головами, они вышли на балкон подышать свежим воздухом. День выдался ясным, солнечным. С высоты этажа весь двор просматривался как на ладони: зеленая трава газонов, новенькие деревянные скамейки, детские качели. Катя лениво щелкнула дорогой зажигалкой, прикуривая тонкую ментоловую сигарету, и выпустила струю сизого дыма сквозь приоткрытую створку.

В этот момент из подъезда внизу неторопливо вышли мы с Артёмом и Настей. Стояло теплое субботнее утро. Артём нес в одной руке пакет с фруктами, а второй бережно держал Настю, которая весело подпрыгивала, рассказывая что-то на весь двор.

Я шла рядом в легком голубом платье с мелким цветочным рисунком. Артём наклонился ко мне, что-то шепнул на ухо, я счастливо, звонко рассмеялась и шутливо толкнула его в плечо, после чего он открыто, нежно поцеловал меня в висок.

От нашей маленькой семьи веяло таким осязаемым, чистым и несокрушимым светом, что люди на соседних скамейках невольно поворачивали головы и улыбались нам вслед.

Катя ядовито скривила губы, с отвращением стряхивая пепел в баночку:

— Погляди на этих святош. Сил нет смотреть на этот приторный цирк каждый божий день. Профессорша математики из квартиры напротив. Муж на руках носит, пылинки сдувает, дочка — ангелочек... Аж тошнит от этой непогрешимости.

Она повернулась к Игорю, ожидая дежурной циничной шутки, но слова застряли у нее в горле. Мужчина рядом с ней изменился до неузнаваемости. Лицо Игоря стало мертвенно-бледным, почти пепельным. Глаза расширились до предела, зрачки превратились в две черные точки, а пальцы, державшие сигарету, задрожали так сильно, что окурок выпал из рук и зашипел на плитке балкона. Вены на его шее вздулись толстыми багровыми жгутами, грудь ходила ходуном, а изо рта вырвался хриплый, свистящий спазм:

— Это... она... — прошептал он пересохшими, побелевшими губами.

Катя насторожилась, мгновенно подобравшись, как пантера перед прыжком:

— Кто она? Ты о ком, Игорь?

— Лена... Елена... — голос мужчины сорвался на звенящий, безумный полушепот, полный дикой, застарелой боли. Он вцепился обеими руками в металлическое ограждение балкона с такой силой, что побелели костяшки. — Это она! Моя святая отличница... Моя первая любовь...

Катя замерла, не веря собственным ушам. Ее цепкий, холодный ум медика заработал с бешеной скоростью:

— Ты знаешь мою соседку? Эту зануду с мехмата?

— Знаю ли я её?! — Игорь резко обернулся к ней, и в его взгляде вспыхнуло самое настоящее, чистое помешательство. Человек с сорванными тормозами, переживший тяжелейший слом психики, больше не контролировал себя. — Я молился на нее! Мы учились вместе.

Я ночи напролет сидел над ее конспектами, я дышал воздухом, которым она дышала! Мы были вместе два года. Она была чистой, непорочной... девочка с косичками, гордость факультета. А потом, на третьем курсе, она просто растворилась. За один день!

Он судорожно провел ладонью по лицу, размазывая холодный пот:

— Выключила телефон, сменила квартиру, оборвала все связи. Вычеркнула меня, как плевок на асфальте! Я искал ее как проклятый. Ночевал под дверями ее старого дома, с ума сходил, выл в подушку от боли... А через полгода я раскопал правду. Раскопал, на чьи деньги операцию матери делали!

— И на чьи же? — вкрадчиво, почти не дыша, спросила Катя, чувствуя, как внутри разгорается пьянящее предвкушение чужой тайны.

— На деньги от проституции! — выплюнул Игорь, и по его подбородку потекла слюна от дикой, клокочущей ярости. — Наша целомудренная Леночка пошла в гостиничный номер и продала свою девственность за пачку мятых стодолларовых бумажек! Десять тысяч баксов за ночь на шелковых простынях! Да, матери на операцию, плевать мне на ее благородные мотивы! Она продала себя, понимаешь?! Стала обычной шлюхой по вызову! Но самое страшное — она мне ничего не сказала. Не попросила помощи, не доверилась, просто растоптала мою любовь в дерьмо и пошла торговать телом!

Игорь задыхался, его трясло мелкой, лихорадочной дрожью:

— Когда я всё узнал, у меня крыша поехала. Я пришел в общагу, заперся в ванной, скрутил веревку из простыни и затянул петлю на шее. Меня сокурсники вытащили... топором дверь вынесли, когда я уже синел. А потом — закрытое отделение клиники неврозов. Полгода на вязках, Катя! Полгода жестких нейролептиков, слюни по подбородку, капельницы и санитары, ломающие ребра, если начинаешь орать по ночам! Моя жизнь сломана, втоптана в навоз! Я учёбу бросил, диплом не защитил, остался никем!

Он снова дико посмотрел вниз, где Артём в этот момент бережно сажал меня в салон белого кроссовера:

— А теперь посмотри на нее! Ходит павой! Муж, ребенок, статус! Она отмылась, Катя! Нацепила на себя маску безгрешной праведницы, пристроилась в теплом гнездышке и живет припеваючи, пока я гнию заживо! Ненавижу... Как же я ее смертельно ненавижу! Моя собственная жизнь пошла под откос, а она стерла всё из памяти! Растоптать бы эту сытую морду... Стереть ее благополучие в пыль, чтобы она ползала на коленях и выла так же, как выл я!

Для Катерины эта бешеная, надрывная исповедь прозвучала как раскат спасительного грома среди ясного неба. Все детали пазла сошлись в одну ослепительную, чудовищную картину.

«Значит, вот какая ты на самом деле, святая соседка? — с леденящим, дьявольским восторгом подумала Катя, глядя на отъезжающую машину Елены. — Обычная девка, которая однажды легла под богатого авторитета за пачку купюр! И ты смела смотреть на меня свысока? Ты смела учить меня, что в твоем уравнении все переменные идеальны?! В то время как я, пахавшая как проклятая на двух ставках, осталась брошенной и растоптанной Муратом — ты купаешься в семейном счастье, построив его на фундаменте панельной проституции?!»

В эту секунду застарелая, безумная боль Игоря и ее собственная черная, разъедающая зависть окончательно сплавились воедино. Оружие невероятной убойной силы само упало Кате в руки.

Она медленно подошла к тяжело дышащему Игорю сзади. Мягко, по-кошачьи положила ладони на его напряженные, дрожащие плечи и прижалась к его спине своим полуобнаженным телом.

— Игорь... — ее голос зазвучал тихо, вкрадчиво, с той бархатной гипнотической властью, перед которой невозможно устоять. — Ты действительно хочешь отомстить? Хочешь разрушить ее хваленый фасад до самого основания?