Снег на двоих

Максим Рубин

Снег на двоих

Снег на двоих

Максим Рубин

Последний поезд в декабре

Вера Лаврова бежала по платформе, придерживая локтем папку с документами и волоча за собой чемодан, у которого одно колесо упрямо тянуло в сторону. До отправления оставалась минута — так, по крайней мере, показывали часы над табло. Вера давно знала: железнодорожная минута короче обычной, особенно если ты стоишь не у своего вагона.

— Двадцать второй? — крикнула она проводнице.

Та глянула на билет, на папку, потом на Веру.

— Последний. Давайте быстрее.

Вера взбежала по ступенькам. Проводница подхватила чемодан за ручку и втянула его внутрь как раз в тот миг, когда двери сомкнулись. Снаружи платформа поплыла назад: серые колонны, жёлтые пятна фонарей, человек в меховой шапке с бумажным стаканом. Москва отъезжала без торжественности, как квартира, из которой ты давно вывезла всё важное, но всё ещё помнишь, где скрипит пол.

— Успели, — сказала проводница.

— Это временно, — ответила Вера, хотя никто не спрашивал.

В купе она поставила чемодан под нижнюю полку, папку — себе на колени и проверила застёжку. Внутри лежали свидетельство о наследстве, выписка из реестра, договор с риелтором, копии паспортов и отдельный листок с перечнем того, что нельзя забыть: ключи, показания счётчиков, фотографии печи, подпись. Она составила список вечером, потом переписала утром, потому что первый вариант показался слишком похожим на обещание вернуться.

Телефон завибрировал.

Ольга, риелтор: Покупатель будет завтра в одиннадцать. Если всё подпишем, дом можно передавать сразу. Вы же успеваете?

Вера набрала: Да. Приеду, подпишу, уеду обратно.

Посмотрела на сообщение. Удалила последние два слова. Написала только: Успеваю.

За окном, уже запотевшим по краям, мелькнули рельсы соседнего пути и огни вокзальной крыши. Поезд набирал ход, и вещи на столике тихонько дребезжали, будто переговаривались между собой. Вера сняла пальто, повесила его на крючок и снова открыла папку.

В этом путешествии у каждого предмета была задача. Чемодан — одежда на одну ночь и запасной свитер. Папка — подписи. Зарядное устройство — чтобы не искать его среди вещей в доме. Пакет с бутербродами — потому что вокзальная еда стоила как небольшое юридическое действие. Никаких нарядных платьев, подарков, коробок конфет. Она ехала не на Новый год. Она ехала к дому, который следовало продать.

В сообщениях маме она написала: Поезд отправился. Буду утром. Потом добавила: Не приезжай, я сама справлюсь. Стерла эту фразу, но отправить успела. Через минуту пришёл ответ: Хорошо. Только позвони, когда доедешь.

Вера положила телефон экраном вниз.

Соседкой по купе оказалась женщина лет шестидесяти с аккуратной короткой стрижкой и тканевой сумкой, из которой пахло мандаринами. Она подняла взгляд от вязания, когда Вера устроилась у окна.

— Далеко?

— До Лесной.

— Домой?

Вера расстегнула папку, словно ответ мог найтись между листами.

— По делу.

Женщина кивнула. Не стала расспрашивать. За это Вера была ей благодарна.

В коридоре прошёл проводник, проверил билеты и предложил чай. Вера заказала один. Гранёный стакан в металлическом подстаканнике появился минут через пять, горячий, с пакетиком чёрного чая и тонкой долькой лимона на блюдце. Она обхватила стакан ладонями. Тепло приходило медленно, но уверенно — как хороший аргумент, который не нуждается в повышенном голосе.

Поезд вышел за город. За стеклом потянулись склады, редкие фонари, чёрные поля с белыми заплатами снега. В окнах небольших посёлков на секунду зажигались чужие комнаты: лампа над кухонным столом, гирлянда на карнизе, занавеска, за которой кто-то двигался. Каждое окно было маленьким доказательством, что где-то декабрь продолжается без её участия.

Вера открыла список дел и добавила: проверить воду в доме. Потом: позвонить мастеру насчёт трубы. Дом бабушки стоял без жильцов с октября. Ольга уверяла, что всё в порядке, но слову «в порядке» Вера доверяла примерно столько же, сколько колесу своего чемодана. Она проверила прогноз погоды. Минус четырнадцать в Лесной. Снегопад ночью. Сохранённая офлайн-карта показывала от станции до дома двадцать минут пешком, но при таком прогнозе лучше было заранее заказать машину.

Она написала местному таксисту, номер которого прислала риелтор. Уточнила время прибытия и спросила, чистят ли дорогу к старому кварталу. Получив ответ «чистят, но без чудес», добавила в заметки: не тащить чемодан пешком. Потом положила телефон на столик и впервые за вечер позволила себе не планировать следующий шаг.

Поезд стучал ровно. В этом стуке было что-то слишком знакомое, хотя Вера много лет ездила только по коротким маршрутам: до аэропорта, до дачи друзей, до станции, откуда удобнее вызвать машину. Дальние поезда сохраняли свою особенную меру времени. Здесь нельзя было перескочить через ночь, как через неудобный разговор. Можно было только ехать, смотреть в окно и ждать следующей остановки.

Стекло запотело. Вера провела по нему пальцем, оставив прозрачную дугу, но мороз тут же затянул её мутным краем. Она смотрела на своё отражение: прямой нос, тёмные волосы, усталые глаза, в которых свет лампы делал зрачки почти чёрными. Отражение слегка дрожало на стыках пути. За ним проходил тёмный вагон, и на миг там возникло другое лицо — мужское, в профиль, с головой, чуть наклонённой к плечу.

Вера моргнула.

Там была только ночь и собственный силуэт.

Она взяла чай. Лимон пах резко и свежо, будто его только что разрезали на кухне. Запах вдруг вытянул из памяти бабушкину прихожую: сушёные апельсиновые корки на блюдце, мокрые варежки на батарее, шерстяной платок, который бабушка носила даже дома. Обонятельные сигналы тесно связаны с областями мозга, участвующими в памяти и эмоциях, поэтому запах иногда возвращает прошлое быстрее, чем фотография. Вера знала это — и всё равно каждый раз удивлялась, как легко одна долька лимона открывает дверь, которую ты не собиралась трогать.

Она положила пакетик чая на блюдце и выпрямила пальцы.

На верхней полке соседнего купе зашевелилась женщина с мандаринами.

— Не спится? — спросила она.

— Пока нет.

— У меня тоже поездка по делу. К сыну. Он каждый год говорит, что сам купит ёлку, а потом звонит двадцать девятого и спрашивает, где продают нормальные.

Вера улыбнулась.

— Знакомая стратегия.

— Главное, чтобы дело было маленькое. Тогда и сил на него хватает.

Вера посмотрела на свою папку. Дело было маленькое только на бумаге: несколько подписей, пара ключей, холодный дом. Внутри каждого пункта пряталось ещё по три, а под каждым подпунктом — воспоминание, которое она аккуратно не вписывала в список.

Она всё же достала блокнот и разделила страницу на две колонки: Сделать и Не решать сегодня. В первую перенесла только то, что действительно требовало её рук: подписать договор, снять показания счётчиков, проверить воду, отдать ключи. Во вторую внесла одну строку: разобрать вещи в спальне. Подумала и дописала: если останется время.

Иногда практичность — это не умение всё успеть. Иногда это способность не превращать одну ночь в суд над всей своей жизнью.

После полуночи поезд подошёл к станции Малые Ключи. На платформе горел один фонарь, и снег падал в его световом круге так густо, словно кто-то медленно высыпал муку из большой бумажной пачки. За окном стоял киоск с закрытыми ставнями. На скамейке лежал тёмный комок — шапка или забытая варежка. Вера поймала себя на том, что ждёт увидеть знакомую фигуру у края платформы.

Она отвернулась прежде, чем поезд тронулся.

В купе стало теплее. Кто-то прошёл по коридору, негромко переговариваясь с проводницей. Женщина с мандаринами убрала вязание и укрылась пледом. Вера достала телефон, поставила его на зарядку и набрала маме: Связь может пропадать. Напишу утром. Не написала ничего про дом. Не стала объяснять, почему именно она поедет одна. Объяснение было бы длинным, а короткое прозвучало бы неправдой.

Когда тревога подступала — не как большая волна, а как мелкая дрожь в пальцах, — Вера пользовалась упражнением, которому научилась несколько лет назад. Сначала называла про себя пять вещей, которые видит. Потом четыре ощущения в теле, три звука, два запаха и один вкус. Не для того, чтобы вытеснить неприятную мысль. Просто чтобы вернуть себе вагон, столик, горячий стакан и собственные руки. Такой способ переключить внимание не решает проблему, но помогает перестать жить только внутри неё.

Сейчас она назвала пять вещей: стакан, папка, шторка, синий чемодан, отражение в окне. Четыре ощущения: шерсть свитера на запястье, горячая керамика под пальцами, жёсткий край сиденья, прохлада у стекла. Три звука: стук колёс, дыхание спящей соседки, шаги проводника. Два запаха: чай и мандариновая кожура. Один вкус: лимонная кислинка.

На слове «отражение» она задержалась.

Состав по громкой связи объявил следующую остановку: Лесная. До неё оставалось меньше часа. Поезд замедлился раньше обычного — не сбавил ход для станции, а будто осторожно нащупывал путь. Стук колёс стал редким. Вера подняла голову.

За окном белели рельсы. Снег лежал на путях неровными грядами, заносил шпалы, прятал стрелки. Где-то впереди тускло загорелся красный сигнал. Поезд остановился с долгим металлическим вздохом.

Проводница вышла в коридор.

— Техническая задержка, — сказала она пассажирам. — Впереди занесло участок, ждём, пока расчистят. Пожалуйста, наружные двери не открывайте. Как будет информация — сообщим.

— Надолго? — спросил мужчина из соседнего купе.

— Пока не знаем.

В коридоре зашевелились люди. Кто-то выглянул из купе, кто-то потянулся за телефоном. Женщина с мандаринами проснулась и сразу стала искать в сумке очки.

— У меня разрядился, — сказала она, глядя на телефон. — А сын ждёт, что я напишу.

Вера протянула ей внешний аккумулятор.

— Возьмите. Только кабель вот этот.

— Спасибо. Верну утром.

— Не нужно.

Женщина улыбнулась и стала набирать сообщение. На секунду вагон наполнился тем тихим общим беспокойством, которое бывает в незнакомой компании, когда никто не знает, сколько ещё продлится ожидание. Люди не становились друзьями — просто временно оказывались в одной остановившейся точке.

Вера вышла в коридор размять ноги. У окна в тамбуре было холоднее. Состав стоял у платформы небольшой станции. Снег скрывал край перрона, но вывеску ещё можно было прочесть: ЛЕСНАЯ.

Она узнала станцию раньше, чем успела прочитать название.

Четыре года назад здесь тоже шёл снег. Не такой густой — редкий, сухой, хлёсткий. Вера стояла на второй платформе с дорожной сумкой, а Илья держал её чемодан. Он сказал что-то, чего она теперь не могла восстановить точно. В памяти осталось только его лицо: спокойное, как будто за них обоих уже всё решил. Она ответила: «Не надо меня провожать». Поезд тогда тоже задержался на несколько минут. Или ей только казалось, что это были минуты. Некоторые ожидания растягиваются так, что их можно носить с собой годами.

Вера вернулась взглядом к окну. На стекле проступило её отражение — бледное, размытое. За плечом отражался коридор. В нём стоял мужчина.

Тёмное пальто, коротко подстриженные волосы, чуть наклонённая голова. Он смотрел не на неё, а в окно, на платформу. Поездное стекло смешало его черты с её лицом. Вера резко повернулась.

В коридоре проходил проводник с фонарём. Чуть дальше, у двери соседнего вагона, кто-то говорил по телефону. Незнакомый мужчина в тёмном пальто остановился у окна и сунул свободную руку в карман.

Похожий силуэт. Не больше.

Вера вернулась в купе. Села. Сложила пальцы на краю папки. Потом снова поднялась, будто ей понадобилось проверить, не оставила ли она зарядку в розетке. В тамбуре женщина с мандаринами заканчивала разговор.

— Всё хорошо? — спросила она.

— Да.

За окном красный сигнал не изменился. Вера почувствовала, как тепло от чая уже ушло из ладоней. Она заметила четыре вещи: скользкий пол под подошвами, гул генератора, собственный пульс в горле, тесный узел на шарфе. И только после этого поняла, что слышит шаги.

Дверь между вагонами открылась. В тамбур вошёл мужчина, придерживая её плечом. Сначала он посмотрел на проводницу, потом на женщину с мандаринами, затем повернулся к окну. Свет упал на его лицо.

Поезд качнулся едва заметно. Где-то впереди стукнула сцепка. Вера увидела знакомый излом брови, тонкий белый след у подбородка, который однажды заметила под ярким летним солнцем и с тех пор узна́вала даже в темноте.

Мужчина перевёл взгляд на неё.

— Вера?

Имя прозвучало негромко, но в узком тамбуре ему некуда было исчезнуть.

Вера не ответила сразу. За стеклом снег заметал рельсы, и поезд, задержанный среди ночи, ждал, пока путь станет виден. Она смотрела на Илью Соколова и держала папку обеими руками, словно в ней лежал документ, способный объяснить, почему прошлое иногда приезжает тем же поездом, что и ты.

На этой остановке она собиралась провести несколько минут. Теперь даже они перестали быть её собственностью.

Тот, кого не ждала

Самое неприятное в железнодорожном билете — не верхняя полка и даже не место у туалета. Самое неприятное — обнаружить, что система рассадки посадила рядом с человеком, которого вы пять лет старательно не встречали даже в мыслях.

Вера проверила номер вагона, потом место, потом снова номер. Будто цифры могли передумать, если смотреть на них достаточно строго.

Не передумали.

Илья сидел у окна. На соседнем сиденье лежала его сумка, а на столике поблёскивал стакан в металлическом подстаканнике. Он поднял голову, и на короткое мгновение они оба сделали то, чему научились за эти пять лет: притворились, что им нужно проверить что-то очень важное в противоположной стороне.

Потом Илья убрал сумку.

— Привет, Вера.

— Привет.

Это слово оказалось удивительно маленьким. В него не помещались ни вокзал, где они расстались, ни письма, которых никто не получил, ни пять лет, за которые можно успеть сменить город, профессию и несколько представлений о собственной правоте.

Вера села у окна. Разумеется, у окна.

— Ты всё ещё выбираешь место, откуда видно, куда едешь, — сказал Илья.

— А ты всё ещё замечаешь то, что не просили замечать.

Он чуть улыбнулся, но не стал отвечать. Вера сняла перчатки и принялась расстёгивать пальто. Пальцы плохо слушались после платформы, где ветер забирался под рукава так настойчиво, словно тоже имел билет на этот поезд.

Илья посмотрел на её руки.

— Замёрзла.

— Это временно. Пальцы вообще довольно самостоятельные существа.

— У тебя есть перчатки.

— В кармане. Но билет был в сумке, а сумка — в перчатке. В общем, я проиграла пальцам.

Он подвинул к ней свою сумку, освобождая место у ног. Без вопроса, как когда-то, когда они таскали через весь город папки с её рисунками и коробки с плёнками для старого кинотеатра. Обычный жест. От этого он и был опасен: от обычного проще всего забыть, что обычного между ними больше нет.

— Давно ты в городе? — спросила Вера.

— Всегда.

— Это я помню. Я имела в виду… — Она посмотрела на заснеженное стекло. — Ты давно вернулся?

— Не уезжал.

— Верно. Тогда вопрос был удачно сформулирован.

— Бывает.

Они улыбнулись почти одновременно и тут же перестали, будто синхронность тоже требовала осторожности.

Поезд тронулся. За окном поплыл вокзал: жёлтые фонари, сугробы у путей, человек в красной шапке, который бежал вдоль вагона и махал кому-то, уже не видному с платформы. Вера обхватила ладонями стакан с чаем. Тепло медленно возвращало чувствительность пальцам.

— Ты в столице теперь? — спросил Илья.

— Да. Работаю книжным иллюстратором.

Он кивнул, словно эта новость не удивляла его, хотя Вера когда-то думала, что удивит.

— Детские книги?

— В основном. Рисую зайцев, которые теряют дом, медведей, которые не умеют просить прощения, и взрослых, которые покупают книги детям, чтобы самим прочитать.

— Последние, наверное, самые сложные.

— Они хуже всех слушаются.

— Зато хорошо платят.

— Не всегда. Но любят, когда я рисую у зайца шарф. Видимо, шарф делает любую беду уютнее.

— И помогает не замёрзнуть.

Она посмотрела на него. Илья произнёс это просто, без намёка, и всё же Вера ощутила, как привычное тепло от чая стало чем-то другим — воспоминанием о маленькой кухне над кинотеатром, где он однажды накинул ей на плечи свой старый свитер. Тогда она нарисовала на манжете зайца. Илья долго носил свитер, не стирая рисунок, пока тот не выцвел.

— А ты всё ещё с «Маяком»? — спросила она.

— Да.

Старый кинотеатр стоял в их городе почти у реки. Вера помнила его тёмно-красные кресла, тяжёлый бархат занавеса и луч проектора, в котором пыль танцевала куда выразительнее многих актёров. Много лет назад «Маяк» ещё показывал фильмы по выходным. Потом перестал. Потом город заговорил о сносе.

— Я думала, его уже разобрали, — сказала она.

— Почти разобрали.

— И ты руководишь восстановлением?

— Да.

— Ты?

— Я.

— Неожиданно.

— Почему?

— Ты всегда говорил, что не хочешь всю жизнь чинить то, что проще снести.

— Я говорил, что не хочу чинить всё подряд.

— А теперь чинишь целый кинотеатр.

— Он не всё подряд.

Илья произнёс это коротко, но Вера услышала в его голосе не браваду, а усталость человека, который слишком часто объяснял другим, почему что-то старое ещё заслуживает места в будущем.

— Удалось договориться с городом?

— На первый этап. Крыша, электрика, фасад. Потом посмотрим.

— «Потом посмотрим» звучит как местная разновидность надежды.

— У нас она обычно в рабочей куртке.

Вера рассмеялась. На секунду вагон перестал быть тесным, а прошлое — единственной вещью, которую они умели делить.

Но потом поезд качнуло, стакан звякнул о столик, и тишина вернулась.

— Ты надолго? — спросил Илья.

— На праздники. Мама позвала.

— Просто позвала?

— Просто. Она уже научилась не объяснять, почему мне надо приехать. Я научилась не спрашивать, можно ли это перенести.

— Значит, обе стороны повзрослели.

— Не спеши с выводами.

Он опустил взгляд на свои ладони. На костяшке большого пальца белел тонкий шрам.

— А ты? — спросила Вера. — Чем занят в ближайшие праздники? Кроме того, что спасаешь город от разумных решений.

— Буду на «Маяке». Там работы хватает.

— Конечно. Кинотеатр не умеет закрываться на Новый год?

— Умеет. Но крыша об этом не знает.

Вера хотела сказать, что он всё ещё умеет отшучиваться, когда разговор подходит к чему-то настоящему. Вместо этого спросила:

— А ты всегда собирался остаться?

Илья посмотрел на неё. Вопрос звучал простым. Оба знали, что простым не был.

— Не всегда.

Вера ждала продолжения, но он снова умолк.

— Я думала, ты уедешь, — сказала она.

— Я тоже.

— И что изменилось?

— Отец заболел. Потом стало ясно, что «Маяк» могут закрыть окончательно. Потом я привык.

— Привык — это не то же самое, что выбрал.

— Нет. Но иногда выбор становится заметен только потом.

Вера провела пальцем по бумажному стаканчику. Ей хотелось спросить, думал ли он о ней в первые месяцы после её отъезда. Хотелось узнать, не перечитывал ли он их последние сообщения и не искал ли однажды её имя в интернете, как делала она. Но вопросы казались слишком большими для узкого места между сиденьями.

— Ты тогда сказала: «Не делай моё решение зависимым от тебя», — произнёс Илья.

— Я сказала: «Не делай вид, будто моё решение не зависит от тебя».

Он помолчал.

— Возможно.

— Нет, Илья. Это разные фразы.

— Я знаю.

— Тогда почему ты помнишь первую?

— Потому что она меня задела.

— А вторая?

— Я не уверен, что услышал её тогда.

За окном темнело. Снег, начавшийся ещё у станции, теперь ложился на стекло плотной косой рябью. Вера вдруг поняла, что сидит, вцепившись пальцами в стакан. Сердце стучало чуть быстрее, чем требовал разговор.

Она знала простой способ не отдавать старой памяти весь вагон. Не для того, чтобы перестать чувствовать. Просто чтобы заметить: сейчас она не на той платформе, ей не двадцать лет, поезд уже идёт, и человек напротив не обязан за одну минуту подтвердить или опровергнуть всю её прежнюю историю.

Вера прижала ступни к полу и назвала про себя три вещи, которые видела: тёмно-синюю спинку сиденья, белую полоску на рукаве Ильи, снежную кашу за окном. Потом прислушалась к двум звукам: ровному стуку колёс и шуршанию страницы в соседнем ряду. Выдохнула медленнее, чем вдохнула.

Такое упражнение не стирает тревогу, но помогает вернуть внимание в настоящее. А когда прошлое вдруг появляется рядом — в вагоне, в телефоне, в дверях знакомого дома, — полезно разделить три вещи: что произошло на самом деле, какой смысл мы этому придали и что нам сейчас нужно. Факт не всегда подтверждает историю, которую мы носили годами.

— Ты писал мне? — спросила она.

Илья не переспросил.

— Да.

— Когда?

— В первый год. Потом ещё раз.

— Я не получила.

— Я писал на старый адрес.

— Я переехала. Ты знал.

— Я узнал, когда письмо вернулось.

— И на этом остановился?

— Да.

Вера чуть усмехнулась.

— Сильный план.

— Не лучший.

— У меня тоже был не лучший. Я решила, что если ты молчишь, значит, тебе всё равно.

— А я решил, что если ты уехала, значит, тебе нужно, чтобы я не тянул тебя обратно.

— Очень удобно. Каждый придумал за другого благородную причину и не стал проверять.

— Да.

Илья не стал оправдываться. Это было неожиданно и почти раздражало. Вера привыкла к тому, что люди спорят с её выводами, стараются смягчить их или отрицают. Илья просто оставил между ними эту правду — неровную, некрасиваями краями задевающую обоих.

Проводница внесла поднос и предложила чай. Вера ответила «спасибо» и протянула деньги. Когда та ушла, на столике остались чай, два пакетика сахара и ложка в салфетке.

— Без сахара, — сказала Вера, скорее самой себе.

Илья молча пододвинул к ней один пакетик.

Она замерла.

Раньше она клала в чай два кусочка. Один — если просто устала, два — если очень старалась делать вид, что всё в порядке. Илья это знал. Он знал, что она не любит, когда сахар размешивают до конца, и что чай она пьёт, пока он ещё слишком горячий. Знал, что в старом «Маяке» Вера всегда садилась слева от прохода, но в поезде выбирала окно.

— Ты помнишь, — сказала она.

— Да.

— Один пакетик. Значит, решил, что я просто устала?

— Решил, что ты сама знаешь, сколько тебе надо.

— Раньше ты бы подвинул два.

— Раньше ты клала два.

Вера покрутила пакетик между пальцами. Он был почти невесомым — несколько граммов сахара в шуршащей обёртке. И всё же память открылась мгновенно: жестяная сахарница на кухне кинотеатра, поздний час, свет лампы над раковиной, Илья, который читал ей вслух названия фильмов с афиш, а она рисовала их так, как ей хотелось бы увидеть.

Сахар, чай, стук колёс — иногда одной мелочи достаточно, чтобы вытащить из памяти целую комнату. Автобиографическая память не похожа на видеозапись: она каждый раз собирает прошлое заново из деталей, ощущений и сегодняшних представлений о себе. Поэтому двое могут помнить один разговор по-разному и при этом не обязательно лгать. Но то, что воспоминание возвращается ярко, ещё не делает его полной картиной.

Вера разорвала пакетик и высыпала сахар в чай.

— Один, — заметил Илья.

— Это не значит, что ты выиграл.

— Я и не спорил.

— Хорошо. Потому что я не уверена, что помню правила.

Он кивнул. Словно это тоже было ответом.

Поезд замедлился. Колёса застучали реже, потом вагон качнулся и встал. За окном снег заволок фонари и пути. Несколько секунд никто не двигался. В таких паузах люди обычно смотрят на часы, будто часы могли объяснить, почему дорога внезапно перестала быть дорогой.

В динамиках щёлкнуло.

«Уважаемые пассажиры, в связи с сильным снегопадом и ухудшением видимости поезд задерживается. Ориентировочное время задержки уточняется. Просим сохранять спокойствие».

— «Ориентировочное время уточняется», — повторила Вера. — Удивительная формулировка. Даже задержка у нас не знает, сколько продлится.

— Снегопад сильный, — сказал Илья, глядя в окно.