Проект "Происхождение" Пробуждение

Раньше я так не видел.

Всегда так видел.

Хватит.

Крышка капсулы — верхняя половина «яйца» — дрогнула и поползла в сторону. Беззвучно. Медленно. Холодный воздух хлынул внутрь, и меня снова заколотило. Тело требовало тепла, одежды, движения. Я подчинился ему: упёрся ладонями в дно, приподнялся. Руки дрожали. Правая — нет, правая держала идеально ровно, как штатив. Дрожала левая, живая. Странное ощущение: опираешься на две руки, а дрожит только одна. Как будто половина тебя испугана, а половине всё равно.

Очень точная метафора, Андрей. Запиши. Потом пригодится.

Я сел.

Голова закружилась. Перед глазами поплыли бледно-фиолетовые строки, зелёная рябь, голубоватый свет — всё смешалось в один мутный водоворот. Я переждал. Досчитал до двадцати. Водоворот замедлился, распался на отдельные элементы, и я наконец смог рассмотреть, где нахожусь.

Помещение было большим. Высокий потолок терялся в полумраке, и оттуда, сверху, свисали какие-то конструкции — то ли трубы, то ли кабели, то ли и то и другое, сплетённое в толстые, похожие на корни жгуты. Стены — гладкие, светлые, без углов: каждая плавно перетекала в пол и потолок, будто помещение не строили, а выдули из одного куска материала, как стеклодув выдувает колбу. Вдоль стен в два ряда стояли капсулы — такие же, как моя. Я насчитал двенадцать. Остальные терялись в полумраке.

Почти все были пусты. Тёмные, без подсветки, с поднятыми крышками.

Почти.

В трёх капсулах в дальнем конце зала горел слабый свет. Янтарный, тёплый. Сквозь мутное стекло угадывались очертания — что-то лежало внутри. Я напряг зрение, линзы послушно щёлкнули, приближая картинку, — и ничего не разглядел. Слишком далеко. Слишком мутно.

Ладно. Потом.

Я опустил взгляд на себя.

Тело было голым. Мокрым. Чужим.

Оно было крупнее моего — того, к которому я привык. Не сильно, может, на полголовы выше, может, чуть шире в плечах. Но пропорции были другими. Длиннее руки. Длиннее шея. Мышцы — не бугристые, как у тех, кто качается в зале, а плоские, жгутовые, как у тех, кто всю жизнь таскает тяжёлое и бегает с этим тяжёлым по пересечённой местности. Кожа бледная, с сероватым отливом, и на этой коже — шрамы. Много шрамов. Старые, белые, тонкие — и новые, розовые, свежие, едва затянувшиеся. Свежих было больше.

Через всю грудь, от левой ключицы почти до середины грудины, тянулось пятно новой кожи. Розовой, гладкой, блестящей, как у младенца. Неровное, с рваными краями — не разрез. Ожог. Под ним, если надавить пальцами, прощупывались рёбра — три из них были твёрже остальных.

Я смотрел на это пятно и вспоминал.

Голубой свет. Он хлынул из склона холма, из-под мха, из щелей между камнями — не вспышкой, а нарастающей волной. А из света поднимались они. Почти в два человеческих роста. Антрацитово-чёрная броня. Бирюзовые прорези вместо глаз. И за спиной — не крылья. Лезвия. Исполинские сегментированные серпы, раскрывшиеся со звуком, похожим на звон разбитого стекла.

Стражи.

— Отходим! — заорал я. Каэл. Впервые за весь тот разговор с девчонкой — с голосом, в котором было что-то, кроме скуки.

Поздно.

Рысь успела выпустить очередь — разряды ушли в броню и пропали, будто их не было. Ведьма закричала. Ржавый выругался — и не договорил. Лекси… Лекси выкрикнула что-то яростное, и крик оборвался звуком, который я не хочу вспоминать ни своей памятью, ни его.

А потом голубая вспышка ударила мне в грудь. Кинетический щит под кожей лопнул, как мыльный пузырь, — даже не замедлил. И последней ясной мыслью, прежде чем всё оборвалось, — его мыслью, но я помнил её так, будто думал сам, — было:

— А вот это, — сказал он тихо, почти задумчиво, — было нечестно.

Вслух. Через фильтр. Я помнил, как звучал этот голос в наступающей тишине.

Кто-то положил меня — его — в эту капсулу. Кто-то, кто хотел, чтобы он выжил.

Нет. Кто-то, кто хотел, чтобы выжило тело.

А выжил я.

* * *

Шум.

Я замер, по привычке — по обеим привычкам сразу — превратившись в неподвижность. Шум шёл справа, из-за ряда капсул. Тихий, ритмичный: шорох, щелчок, шорох, щелчок. Будто кто-то шёл на множестве мелких металлических ног.

Бледно-фиолетовая строка на периферии мигнула:

[ДВИЖЕНИЕ: 1 ОБЪЕКТ. ДИСТАНЦИЯ 14 М. ИДЕНТИФИКАЦИЯ НЕВОЗМОЖНА]

Спасибо, капитан Очевидность.

Я медленно, очень медленно повернул голову. Тело протестовало — шея затекла, мышцы, пролежавшие неизвестно сколько в жидкости, отзывались тупой болью на каждое движение. Но я повернул.

Из-за ряда капсул выкатилось нечто.

Больше всего оно было похоже на гигантского паука, если бы паука проектировал инженер, никогда в жизни не видевший пауков, а только слышавший о них. Округлое тело размером с журнальный столик — чёрное, глянцевое, как панцирь жука, увенчанное прозрачным тёмным куполом, под которым что-то тускло поблёскивало. Снизу — восемь ног, тонких, членистых, с острыми наконечниками, которые цокали по полу. Сверху — целый пучок манипуляторов: длинных, коротких, с захватами, с иглами, с чем-то, похожим на лазерный резак. Два манипулятора держали на весу сложенную ткань — серую, мягкую на вид.

Ни глаз, ни лица. Только по краю корпуса — ряд крошечных огоньков, которые мигали по очереди, слева направо, как бегущая строка.

Робот остановился в двух метрах от капсулы. Огоньки мигнули ещё раз и замерли — все одновременно, ровным бирюзовым светом. Он смотрел на меня. Не знаю чем, но смотрел.

Я смотрел на него.

Тело Каэла знало, что делать. Оно уже прикинуло дистанцию, угол, точку удара — сочленение второй и третьей ноги слева, самое уязвимое место в такой конструкции, если ударить ребром ладони, композитной, правой, сустав сломается, робот завалится на бок, и тогда… Тело уже напряглось, перенесло вес, приготовилось.

Я его остановил.

Второй раз за пробуждение.

Робот принёс одежду. Робот не нападал. Робот, судя по всему, и был тем, кто положил меня в капсулу. Можно, конечно, сломать ему ногу — для профилактики. Но тогда я останусь голым, мокрым, в чужом теле, в неизвестном месте, без единого источника информации. И с врагом, которого сам себе только что создал.

Нерационально.

Каэл бы ударил. Я это знал так же точно, как знал его рефлексы: сначала ломай, потом разбирайся. Слабак, — сказал бы он.

Возможно. Но живой слабак.

Робот выждал ещё секунду. Потом один из манипуляторов плавно вытянулся вперёд и положил свёрток ткани на край капсулы, рядом с моей рукой. Аккуратно. Почти бережно. И отступил на шаг назад — восемь ног зацокали по полу.

Я посмотрел на ткань. Потом на робота. Потом снова на ткань.

— Спасибо, — сказал я.

Голос был чужой.

Я ожидал этого — и всё равно вздрогнул. Низкий, ровный, с тем самым металлическим призвуком на согласных, который я слышал в голове. Фильтр в гортани. Каэл когда-то говорил, что поставил его после того, как надышался кислотных паров на Ксанте, и что родную гортань пришлось почти полностью заменить. Голос с тех пор стал «как у робота из детской сказки» — так сказала Лекси, и он на неё полдня дулся.

А ещё — язык.

Слово «спасибо» я произнёс не по-русски. Я подумал его по-русски — а губы и гортань выдали что-то совершенно другое. Короткое, гортанное, с придыханием в середине. Я понял его смысл мгновенно, так же как понимал смысл строк перед глазами. Но это было не моё слово.

Местный язык. Язык Техносов. Каэл на нём говорил всю жизнь.

Я — на нём заговорил.

Робот не ответил. Огоньки на его корпусе мигнули — один раз, медленно, будто кивнули, — и он развернулся и зацокал прочь, обратно за ряд капсул.

[ДВИЖЕНИЕ: 1 ОБЪЕКТ. УДАЛЯЕТСЯ]

Я остался один.

* * *

Одежда оказалась простым комбинезоном — серым, мягким, из ткани, похожей на флис, но тоньше и плотнее. Она легко тянулась и сама обтягивала тело, когда я её надел, — будто подстраивалась по размеру. Удобно. Тепло. Безлико. Ни карманов, ни нашивок, ни застёжек — только длинный шов спереди, который сам сошёлся, стоило провести по нему пальцами.

Сапог не было. Носков тоже. Пол был холодным, но терпимым.

Я выбрался из капсулы — не сразу, со второй попытки, ноги подгибались и отказывались держать, — и встал рядом, держась за край. Постоял. Подождал, пока перестанет плыть перед глазами. Сделал шаг. Ещё один.

Тело шло. Неуверенно, как после долгой болезни, — но шло. И с каждым шагом я чувствовал, как оно вспоминает: длину ноги, центр тяжести, то, как переносится вес с пятки на носок. Не моё воспоминание — его. Я просто позволял ему вспоминать, а сам стоял в стороне и наблюдал.

Странное ощущение. Как будто ведёшь машину, которую никогда не водил, но руки сами находят рычаги.

[ЗАПИСЬ… 74%]

[ПЕРЕХОД К РАЗВЁРТЫВАНИЮ]

[РЕКОМЕНДАЦИЯ…]

Строка оборвалась на полуслове.

А рябь разрослась.

Она заполнила всё поле зрения — полупрозрачная, кислотно-зелёная с фиолетовым, бегущая волнами от краёв к центру. Сначала хаотично, как помехи на экране. Потом всё упорядоченнее. Рябь сплеталась в линии. Линии — в символы, фиолетово-зелёные, отчётливые, будто выжженные на сетчатке. Символы — в строки. И эти строки я тоже мог прочесть, хотя не видел их никогда — ни в той жизни, ни в этой.

Хотя нет. Видел.

На стенах Пандемониума. На табличке, которую нашла Лиза. На пульте, перед которым сидел старик.

[ИНИЦИАЛИЗАЦИЯ… 81%]

[НЕЙРОМАТРИЦА НОСИТЕЛЯ: ОПОЗНАНА]

[ЛИЧНОСТНАЯ МАТРИЦА: ОПОЗНАНА]

[КОНФЛИКТ МАТРИЦ: ОБНАРУЖЕН. ПРИОРИТЕТ — ЛИЧНОСТНОЙ]

Я остановился посреди зала и стоял, глядя на эти строки, которые висели прямо в воздухе передо мной — и одновременно нигде, только у меня в голове.

Личностная матрица — опознана. Конфликт матриц — обнаружен. Приоритет — личностной.

Я понял не сразу. А когда понял — почувствовал, как по спине, по той её части, где кожа была своя, а не композитная, бежит холодок.

Здесь, в этом теле, было две матрицы. Нейроматрица носителя — Каэл, его мозг, его память, его рефлексы, всё, что за тридцать восемь лет — тридцать восемь, я это знал так же точно, как свой собственный возраст, — нарастало на этот мозг слой за слоем. И личностная матрица — я. Андрей Волков. То, что старик в кресле отправил куда-то вспышкой света.

И кто-то — что-то — только что решило, что приоритет у меня.

Не спросив Каэла.

Не спросив меня.

Я стоял и ждал, что почувствую облегчение. Ведь это хорошо, правда? Это значит, что я — это я. Что моё «я» не растворится в чужом, не утонет в чужой памяти, не станет одним из голосов в чужой голове. Что Андрей Волков остаётся Андреем Волковым, просто в новой упаковке.

Облегчения не было.

Было другое. Тяжёлое, холодное, похожее на то чувство, которое приходит, когда ты наконец понимаешь, что тебя — опять — разыграли как фигуру. Красиво. Точно. Вне твоего понимания.

Где-то в глубине, на самом дне, под слоями чужой памяти, лежало то, что осталось от Каэла. Не он сам — я искал его, прислушивался, ждал, что кто-то отзовётся. Никто не отозвался. Там была только память. Огромная, подробная, как архив, из которого вынесли хозяина и оставили все папки на полках.

Значит, вот как, — подумал бы он. Без злости. С усталым, почти профессиональным интересом. Так наёмник говорит, когда видит, что контракт оказался не тем, что обещали в брифинге.

Я знал, что он бы так подумал. Но подумал это — я.

[ИНИЦИАЛИЗАЦИЯ… 93%]

[ЯЗЫКОВОЙ МОДУЛЬ: АДАПТАЦИЯ К РЕЧЕВОМУ ПРОФИЛЮ ЛИЧНОСТНОЙ МАТРИЦЫ]

[ПРОФИЛЬ: РУССКИЙ]

Последнее слово было написано кириллицей.

Простыми, знакомыми, родными буквами. Рус-ский. Среди фиолетово-зелёных символов древнего, нечеловеческого алфавита оно выглядело так же неуместно, как солдатская портянка на витрине ювелирного магазина.

У меня перехватило горло.

Глупо. Совершенно глупо. Я прошёл через две войны, через то, что было после второй, через вербовку в «Происхождение», через подземный город, через вспышку света, которая выдернула меня из моего собственного мира и зашвырнула неизвестно куда. Я только что очнулся голым в чужом теле, с чужой памятью и чужим голосом. И ничего из этого не заставило меня потерять контроль.

А семь кириллических букв — заставили.

Я стоял посреди зала, держась за край ближайшей капсулы, и смотрел на них, и в груди у меня что-то медленно, тяжело проворачивалось, как ржавая шестерня. Кто-то, где-то, когда-то — знал, что я русский. Кто-то позаботился о том, чтобы со мной говорили на моём языке. Кто-то готовился к моему приходу.

Значит, всё это — не случайность.

Значит, всё это — план.

[ИНИЦИАЛИЗАЦИЯ… 100%]

[СИНХРОНИЗАЦИЯ ЗАВЕРШЕНА]

[РАЗВЁРТЫВАНИЕ ИИ-ИНТЕРФЕЙСА ЗАВЕРШЕНО. СИСТЕМЫ: АКТИВНЫ. СЕТЬ: ЛОКАЛЬНЫЙ ДОСТУП]

[ПОЛЬЗОВАТЕЛЬ: АНДРЕЙ ВОЛКОВ. НОСИТЕЛЬ: КАЭЛ. СОСТОЯНИЕ: СТАБИЛЬНОЕ]

Рябь исчезла. Разом, будто кто-то щёлкнул выключателем. И я почувствовал, как внутри меня что-то щёлкнуло тоже.

Имплант на левом предплечье — плоская пластина под кожей, через которую Каэл двадцать лет смотрел на скорость марша, заряд батарей и пульс отряда, — вдруг засветился. Не белым, как помнило тело. Ровным изумрудным светом, проступающим сквозь кожу, как сквозь матовое стекло.

А перед глазами, словно тысячи кристаллических нитей, всё сплелось в единое целое.

Зал остался тем же. Капсулы, жгуты под потолком, голубоватый полумрак. Но теперь каждая вещь в нём была пронизана тонкими, едва заметными линиями и символами, которые видел только я. Как будто кто-то наложил на реальность прозрачную голографическую сетку, наполненную информацией. Сетка не мешала смотреть. Она просто была — как была когда-то разметка в прицеле ночного видения, к которой привыкаешь за первые сутки и перестаёшь замечать.

Каждая капсула теперь имела свой статус, свои параметры, свой код.

Моя — над ней висела короткая надпись, фиолетово-зелёная, сложившаяся в кириллицу, стоило мне на неё посмотреть: «Капсула регенерации, четвёртое поколение. Цикл завершён. Ресурс: 31%».

Тёмные — «Неактивна. Консервация».

Три янтарные в дальнем конце — «Доступ ограничен».

А под полом, в стенах, в жгутах под потолком — текли энергетические потоки. Раньше я бы их не увидел. Даже линзы Каэла, которые видели сквозь тонкую стену, не видели этого. Тонкие, пульсирующие линии света — бирюзовые, голубые, местами почти белые. Они ветвились, сходились, расходились снова, и все — медленно, ритмично, как кровь по артериям, — уходили куда-то вниз, под пол, в глубину, где билось сердце этого места.

Я смотрел на них и понимал, что вижу кровеносную систему. Не здания — существа.

Я моргнул. Мысленно, как учило тело Каэла, — отодвинул лишнее. Сетка поблёкла, ушла на край зрения, стала почти прозрачной. Ещё одно усилие — и осталась только тонкая изумрудная кайма по краю поля зрения. В левом нижнем углу, где двадцать лет висели белые строки наёмничьей прошивки, было пусто. Взгляд Каэла ещё долго будет туда соскальзывать. Привычка. Как язык, который всё трогает место вырванного зуба.

Ладно. Работает. Это я понимал.

И тишина.

Долгая, плотная тишина.

А потом посреди зала, в трёх шагах от меня, сгустился свет.

Не вспышкой — медленно, как сгущается туман над рекой. Кристаллические нити, изумрудные и фиолетовые, сплелись в контур, контур налился цветом, и передо мной встал человек. Голограмма — пульсирующая, чуть прозрачная по краям, — но сделанная так хорошо, что тело Каэла рефлекторно перенесло вес на переднюю ногу.

Он был похож на Техноса. Только черты — чётче, будто их прорисовал более внимательный художник. Глаза горели ровной, невероятной энергией, а под этой энергией лежала усталость — глубокая, вековая, такая, которую не спрячешь ни за какой голограммой. Длинная мантия, по которой бежали сложные узоры. Я присмотрелся — не узоры. Схемы. Энергетические потоки.

Я его знал.

Не это лицо. Это лицо было моложе — на сотни лет, на тысячи. Но взгляд — тот же. Взгляд старика в кресле, в зале управления Пандемониума, за секунду до того, как он коснулся символов на панели и мир залило светом.

— Приветствую тебя, — сказал он. Голос прозвучал у меня в голове, идеально совпадая с движением губ. — Меня зовут Зодчий. Или, как вы назвали бы меня в этом времени, — Эл'дарон.

Я стоял и не двигался.

— Если вы видите эту запись, значит, протоколы сработали. Мой проект, вопреки всему, увенчался успехом. — Лёгкая, почти неощутимая нотка триумфа, перемешанная с болью. — Долгое время я и мои единомышленники искали способ исправить то, что произошло с нашей планетой, с нашей цивилизацией. Мы видели, как она увядала. Как ошибки прошлого вели к необратимым последствиям. К той самой чёрной дыре, о которой мы знаем в будущем.

Запись. Он сказал — запись. Значит, это не он. Это то, что он оставил.

— Мы пришли к выводу, что единственный способ всё исправить — отправить команду в прошлое. Команду, которая будет обладать знанием будущего и возможностью на него повлиять. Но отправка физических тел оказалась невозможной. Только сознание. — Пауза. — Поэтому моя команда нашла в прошлом тех, кто оказался на грани жизни и смерти. Мы разработали механизм переброса сознания в эти тела. После этого наш проект признали слишком опасным, неэтичным — и закрыли. Меня и моих сторонников объявили преступниками.

На грани жизни и смерти.

Каэл. Голубая вспышка в грудь. Три минуты — или сколько там — без пульса.

Тело на грани. Пустой сосуд.

— Но к тому моменту расчёты были готовы, — продолжал Зодчий. — Ключевые точки — моменты истории, когда всё пошло не так, — установлены. Я запустил протокол ожидания. Все субъекты — или лучше сказать, команда — перенесены в свои ключевые места во времени.

Голограмма чуть дрогнула. Как будто запись в этом месте разветвлялась, и система выбирала нужную ветку.

— На плечи каждого из вас ложится тяжелейшая задача: изменить историю. ИИ, который теперь доступен вам, имеет коды и пароли того времени, в которое вы попали. В нём — память и знания не только о планете, но и мои собственные. — Пауза. — Вы — не первый из вашей команды. Первый узел уже активен. Его следы привели протокол к вам и позволили развернуть интерфейс в теле, которое для этого не предназначалось. Найдите его. Вдвоём вы увидите больше, чем поодиночке.

Первый узел.

Кто-то из наших. Здесь.

— ИИ поможет вам найти остальных субъектов, — завершил Зодчий, — когда они окажутся достаточно близко для контакта.

Он посмотрел на меня. Прямо. Сквозь тысячелетия и сквозь голографический шум.

Потом проекция растаяла. Нити распустились, втянулись в воздух, исчезли.

Я остался стоять посреди зала, вцепившись в край капсулы.

Достаточно близко для контакта.

Насколько — близко?

А потом в этой тишине — не снаружи, внутри, прямо в центре головы, там, где обычно звучат собственные мысли, — раздался голос.

Не тот, что только что говорил с голограммы. Другой. Спокойный. Глубокий. Неторопливый. Без возраста и без пола — если у голоса может не быть пола. Он говорил по-русски, чисто, без малейшего акцента, но в интонациях было что-то неуловимо чужое, как бывает у людей, которые выучили язык идеально, но думают всё равно на другом.

Зодчий: Здравствуй, Андрей.

Я не ответил. Я стоял, вцепившись в край капсулы, и чувствовал, как правая рука — композитная, та, что держит удар, — медленно сжимается, и под пальцами со скрипом прогибается материал капсулы.

Зодчий: Ты, вероятно, хочешь задать много вопросов. Это естественно. Но прежде чем ты их задашь, позволь мне задать один. Только один. Ответ на него определит, в каком порядке нам с тобой стоит разговаривать дальше.

Пауза. Длинная, выверенная, как в хорошем допросе.

Зодчий: Кем ты себя сейчас чувствуешь?

Я молчал.

Где-то в глубине, под слоями чужой памяти, ничего не шевельнулось. Никто не прислушался. Там было пусто — и тихо, как в архиве ночью.

Вопрос был хороший. Очень хороший. Именно тот, который я задал бы на его месте, если бы хотел за один ответ понять, с кем имею дело, насколько этот кто-то стабилен и с какого конца его лучше брать.

Профессионал.

Что ж.

— Злым, — сказал я вслух.

Чужим голосом. На чужом языке. Но это слово, кажется, вышло у меня совершенно по-русски.

Зодчий: Хорошо, — ответил голос после короткой паузы. И мне показалось — только показалось, — что в нём мелькнуло что-то похожее на удовлетворение. — Злость — это ясность. С ясностью можно работать. Тогда начнём.

Глава 2. Обращение