Потеря памяти

Она ловко поймала её на лету, забросила в карман передника и скользнула дальше.

Её руки. Алекс не мог оторвать от них глаз. Они были в ссадинах и ожогах от кипятка, кожа на ладонях загрубела, но каждое её движение было наполнено жизнью. Она была воплощением движения. Пока весь трактир тонул в пьяной статике, она была чистым вектором.

Она остановилась у очага, чтобы поставить пустой поднос на дубовую перекладину. Пламя очага подсветило её фигуру сзади, превратив выбившиеся пряди в золотой ореол. Запрокинула голову, откидывая волосы со лба, и рассмеялась. Смеялась над чем-то, что сказал ей поварёнок — тощий мальчишка с перепачканным сажей лицом. Но этот смех…

Для Алекса, привыкшего к натужным, корпоративным смешкам коллег над несмешными шутками начальника, к звону ложечек в дешёвых кофейнях и гулу кондиционеров, этот звук стал физическим ударом.

Это был самый тёплый звук в мире.

В нём не было ни капли фальши. Он был густым, как мёд, звонким, как весенняя капель, и в нём звенела такая чистая, незамутненная радость жизни, что у Алекса перехватило дыхание. Он вдруг понял, что сидит с открытым ртом, таращась на неё, как деревенский дурачок на ярмарочного жонглера.

Анабель повернула голову. Их взгляды встретились через весь зал, сквозь дым, пьяный гул и треск поленьев. Время споткнулось.

Гул трактира мгновенно превратился в фоновый белый шум. Алекс перестал чувствовать запах лука и пота. Он вообще перестал чувствовать своё тело. Остались только её глаза. Огромные, цвета тёмного лесного ореха, в которых плясали золотые искры от огня.

Она смотрела на него всего долю секунды. Но в эту долю секунды мир сузился до точки. Она увидела, что он смотрит. И не отвела взгляд, как сделала бы любая служанка, поймав на себе тяжёлый взгляд наёмника. Задержала его. В её взгляде мелькнуло узнавание. Словно она ждала его. Словно он был единственным трезвым человеком в этом море безумия, и она наконец нашла родственную душу.

Затем она моргнула, её губы изогнулись в лёгкой, понимающей улыбке, и она отвернулась, подхватив новый поднос.

Алекс понял, что не дышит. Он судорожно втянул воздух, пахнущий теперь только ею — свежим сеном, яблоками и чем-то неуловимо цветочным, что никак не вязалось с дешёвым трактиром.

Он должен был встать, подойти, сказать ей что-то. Что-то невероятно остроумное, достойное её улыбки.

«Здравствуйте. Меня зовут…» Имя. У него всё ещё не было имени. «Я видел вас во сне». Безумие. «У вас самая тёплая улыбка в Риверсноу». Жалко.

Пока его мозг судорожно перебирал варианты, тело действовало само.

Он попытался подняться из-за стола. Деревянная скамья предательски скрипнула. Его правая нога, онемевшая от долгого сидения на одном месте, подкосилась. Он качнулся, пытаясь удержать равновесие, и взмахнул руками.

Его локоть тот самый, сбитый, покрытый свежей коркой с идеальной точностью, достойной лучшего бильярдного кия, врезался в основание стопки из трёх полных оловянных кружек, стоявших на краю соседнего стола.

Кружки полетели вниз. Первая ударилась о край столешницы и выплеснула половину своего содержимого прямо на колени краснолицему торговцу, который минуту назад получил отказ от Анабель.

Вторая, полная до краев, описала дугу и обрушилась на голову наёмнику с лютней. Третья, самая тяжёлая, полная тёмного, густого портера, направилась прямиком в грудь Анабель.

Всё произошло за одно мгновение. Алекс видел это в замедленном времени. Видел, как расширяются её ореховые глаза, как она перестаёт улыбаться, как её тело начинает рефлекторно отклоняться назад. Но законы физики были неумолимы. Олово тяжёлое. Портер липкий.

Кружка ударила её точно в центр груди, чуть ниже ключиц.

Анабель ахнула. Тёплый, густой поток тёмной жидкости хлынул на её простое льняное платье. Ткань мгновенно потемнела, прилипая к коже. Несколько капель долетели до её лица. Она отступила на шаг, упёршись спиной в стойку, и выронила поднос. Пустые кружки с оглушительным грохотом посыпались на каменный пол.

Во всём трактире повисла тишина. Она длилась ровно один удар сердца.

— Ты! — взревел наёмник с лютней, тряся головой, с которой ручьями стекал эль. Его глаза налились кровью. Лютня жалобно хрустнула под его сапогом, когда он резко развернулся. — Слепая деревенщина! Ты испортил мою песню!

Краснолицый торговец, вскакивая, опрокинул свой стол. — Ты! — взвизгнул он, брызгая слюной. — Ты заплатишь за мой эль и за мой стыд!

Алекс стоял, парализованный ужасом. Он смотрел на Анабель. Она тяжело дышала. Её грудь вздымалась под мокрой тканью. Она смотрела не на торговца и не на наемника. Она смотрела прямо на него.

И она смеялась.

Сначала это был тихий, дрожащий смешок. Она прикрыла рот испачканной в эле ладонью. Затем смех прорвался наружу. Она хохотала, запрокинув голову, и по её щекам текли слезы — то ли от боли (удар кружкой был нешуточным), то ли от абсолютного, незамутненного веселья.

Этот смех разрезал сгущающуюся в зале ярость, как нож разрезает масло.

— Боги, — выдохнула она, вытирая глаза тыльной стороной ладони. — Ты это нарочно, да? Решил объявить о своём прибытии на весь тракт?

Наемник с лютней, уже начавший подниматься, замер с занесённым кулаком. Торговец осекся на полуслове. Весь трактир смотрел на смеющуюся девушку, с которой ручьями стекает пиво, и на бледного, как полотно, парня, всё ещё сжимающего в руке пустую кружку.

Напряжение, готовое взорваться поножовщиной, лопнуло. Кто-то в углу неуверенно хихикнул. За ним кто-то ещё. Через секунду уже половина зала гоготала, хлопая себя по коленям. Ситуация — здоровенный детина, решивший представиться девушке путём затопления её и половины зала была слишком нелепой, чтобы быть поводом для драки.

Анабель шагнула вперёд. Она подошла к столу Алекса, оставляя за собой на полу мокрые следы. Вблизи она казалась ещё меньше и изящнее. От неё пахло теперь не яблоками, а хмелем и мокрым зерном.

— Ты в порядке? — глупо спросил Алекс. Язык всё ещё плохо слушался.

— Я-то? — она театрально оглядела свою безнадежно испорченную тунику. — Я теперь самая ароматная девушка в Риверсноу. Мыши в подполе будут в восторге. А вот тебе, кажется, не поздоровится.

Она кивнула в сторону стола, за которым сидели люди торговца. Они всё ещё ворчали, но уже скорее для порядка.

— У тебя есть имя, герой? — спросила Анабель, наклоняясь и поднимая с пола одну из уцелевших кружек.

Имя.

Алекс открыл рот. В памяти по-прежнему была пустота. Но паники не было. Впервые с момента пробуждения в каменной комнате липкий страх исчез. Рядом с ней он чувствовал себя… правильным. Даже если он только что опозорился на весь тракт.

— Меня зовут… — он сглотнул. — Меня зовут Алекс.

Имя прозвучало чужеродно в этом мире солёных бород и кожаных ремней. Но Анабель лишь кивнула, как будто ждала именно его.

— Алекс, — повторила она, пробуя имя на вкус. В её ореховых глазах всё ещё плясали чёртики. — Звучит как имя человека, который должен платить за чужие кружки.

Она протянула ему пустую оловянную ёмкость.

— Держи. Раз уж начал войну, будь добр, сходи к стойке. Скажи Гарту, что Анабель требует компенсацию за моральный ущерб. Скажи, что я хочу не эль, а их прошлогодний яблочный сидр. Он сладкий.

Она смотрела на него, ожидая. Не звала вышибал, не жаловалась. Принимала хаос, который он принёс, и превращала его в игру.

Алекс взял кружку. Их пальцы соприкоснулись.

Её рука была горячей. Обжигающе горячей по сравнению с его ледяными пальцами. От этого касания по его предплечью пробежал электрический разряд, ударивший прямо в грудь. Это было похоже на тот удар пламени от двойника на плато, только вместо выжигания памяти этот огонь что-то создавал. Что-то новое, хрупкое и невероятно ценное.

— Сидр, — повторил Алекс, не узнавая собственного голоса. — Прошлогодний.

— И скажи, что если он зажмёт, я расскажу его жене, кто на прошлой неделе купил те кружевные панталоны в порту, — шепнула Анабель, наклоняясь совсем близко. Её дыхание коснулось его щеки. — Он знает, о чём я.

Она подмигнула и, развернувшись, лёгкой, танцующей походкой направилась в сторону кухни, стягивая на ходу мокрый передник.

Алекс смотрел ей вслед, пока она не скрылась за тяжёлой дубовой дверью. Только когда её фигура исчезла, он понял, что всё это время не дышал.

Он опустил взгляд на кружку в своей руке. Руки больше не дрожали.

— Ну что, герой, застрял? — прогудел над ухом всё тот же бородач-вышибала Гарт. Он возник рядом бесшумно, как медведь-шатун. — Сидр для девчонки. Полцены, раз уж ты устроил ей купание за счёт заведения.

Алекс посмотрел на огромного Гарта. В любой другой ситуации он бы сжался, попытался слиться со стеной. Но сейчас, согретый её смехом, он выпрямился.

— Полцены? — переспросил он, и в его голосе зазвучали новые, незнакомые ему самому стальные нотки. — Гарт, передай этой девушке, что за такой смех я куплю ей весь твой погреб. И новую тунику.

Он положил на липкий стол три монеты вместо одной. Гарт посмотрел на золото, затем на Алекса. Его густые брови поползли вверх, скрываясь под козырьком кожаной повязки. Он хмыкнул, сгрёб монеты и тяжело потопал к стойке.

Алекс остался стоять посреди зала. Вокруг снова гудели голоса, стучали кружки, визжала расстроенная лютня. Но теперь этот шум не давил. Он стал фоном. Впервые за всё время пребывания в этом воспоминании посмотрел на свои руки не как на улику, а как на инструмент. Пальцы всё еще хранили тепло её прикосновения.

Он влюбился.

Это не было метафорой или поэтическим преувеличением. Стоя в дымном, грязном трактире «Свинья и Серп», пахнущий пролитым элем и чужим потом, Алекс понял, что его сердце только что совершило прыжок в бездну. Он не знал, кто он такой. Не знал, откуда пришёл и куда идёт. У него не было прошлого.

Но у него появилось будущее. И оно пахло яблоками, сидром и смехом девушки по имени Анабель.

Гарт вернулся, тяжело бухая на стол две запотевшие глиняные кружки.

— Она сказала, что ты либо блаженный, либо самый удачливый дурак, которого она видела, — пробасил вышибала. — И велела передать, что если ты прольёшь и это, она выльет остатки тебе на голову. Вместе с кружкой.

Алекс взял одну из кружек. Сладкий, густой аромат яблок ударил в нос, перебивая вонь трактира.

— Я постараюсь оправдать её ожидания, — серьёзно ответил он.

Сделал глоток. Сидр был терпким, холодным и невероятно вкусным.

В этот момент тяжёлая дубовая дверь кухни распахнулась. Анабель вышла оттуда. На ней было сухое платье — такое же простое, но чистое. Она несла новый поднос, на котором стояли две кружки. Она искала его глазами в толпе.

Их взгляды снова встретились.

Она улыбнулась. Той самой, первой улыбкой, от которой у него перехватило дыхание час назад или целую жизнь назад, в каменной комнате. Алекс почувствовал, как его губы сами растягиваются в ответной улыбке. Он поднял свою кружку с сидром в молчаливом приветствии.

Это была точка невозврата. Фиолетовое плато, Смотритель порога, двойник с лицом из пепла — всё это отступило, стало блеклым сном. Реальностью была только эта комната, этот яблочный сидр и девушка, которая только что спасла его от самого себя, даже не зная об этом.

Он сделал ещё один шаг вглубь этого воспоминания, окончательно стирая из своей крови офисную пыль. Впереди была целая жизнь, пахнущая хмелем и свободой. И он был готов выпить её до дна.

Сидр развязал язык не только ему, но и всему трактиру. Спустя полчаса после «купания» Анабель трактир «Свинья и Серп» гудел растревоженным ульем, и центром этого хаоса был стол в углу, за которым Алекс чувствовал себя королём.

Золото, брошенное им на стойку, сработало лучше любого пропуска. Гарт, огромный вышибала, теперь стоял у их стола не как страж порядка, а как личный охранник. Он отгонял пьяных матросов, пытавшихся присесть на лавку рядом с Анабель, одним лишь движением своих кустистых бровей.

— …и тогда я ему говорю: «Если твоя кобыла стоит дешевле моего меча, то спи с ней сам, а я поеду на телеге!», — закончил бородатый наёмник за соседним столом очередную байку и гулко захохотал, хлопая себя по коленям.

Его смех подхватили остальные. Алекс тоже улыбнулся, хотя половину из рассказанного не понял — местный сленг всё ещё казался ему птичьим щебетом. Но атмосфера заразительного, бесшабашного веселья затягивала.

Анабель сидела напротив. Она больше не работала. Гарт, получив от Алекса ещё пару монет «за беспокойство», лично подошёл к кухарке и что-то рыкнул ей в ухо. Женщина, похожая на старую, потрескавшуюся бочку, лишь кивнула, вытерла руки о грязный фартук и сама встала разливать эль. Анабель же была официально освобождена от службы.

Она пила свой сидр маленькими глотками, грела озябшие пальцы о тёплую глину кружки и смотрела на Алекса. Этот взгляд был опаснее любого клинка. Он не был тяжёлым или оценивающим. Он был любопытным. Так энтомолог смотрит на редкую, диковинную бабочку, залетевшую в его сачок.

— Ты странный, Алекс, — наконец сказала она, когда шум за соседним столом немного утих. Она наклонила голову набок. Её пшеничные волосы, высохшие, но всё ещё влажные на кончиках, качнулись. — Сидишь прямо. Пьёшь, как лорд на приёме — двумя пальцами за ручку, а не из горла. Говоришь чисто, без этого… — она неопределенно покрутила рукой, — деревенского рыка. Одежду тебе кто-то сшил по мерке, но ты носишь её так, будто надел чужую шкуру.

Алекс поперхнулся сидром. Он действительно сидел, выпрямив спину, в то время как всё вокруг нависали над столами, подобно вопросительным знакам. Привычка двенадцати лет за офисным столом оказалась сильнее амнезии.

— Я… много читал, — выпалил он первое, что пришло в голову.

Это была ложь, которая почему-то ощущалась как правда.

— Читать? — Анабель фыркнула, но в её глазах не было насмешки, только искреннее изумление. — Ты что, клирик? Или сынок писаря? Книги — это для тех, у кого в карманах дыра, а в голове сквозняк. Нормальные люди живут.

— Я хочу жить, — тихо, но очень твёрдо сказал Алекс. — Я просто… забыл, как.

Он не собирался этого говорить. Слова вырвались сами, пробив плотину осторожности, которую он выстраивал с момента пробуждения. Но с ней лгать было физически невозможно. Её ореховые глаза, казалось, видели его насквозь, просвечивали до костей, до того самого фиолетового пламени, которое двойник вогнал ему в грудь.

Улыбка Анабель медленно угасла. Смехинки в её глазах сменились чем-то глубоким, тёмным и очень взрослым. Она подалась вперёд через стол. От неё пахло яблоками и дымом.

— Забыл? — переспросила она почти шепотом. — Или спрятал?

— Я очнулся в лесу, — продолжил Алекс, глядя на её пальцы, лежащие на кружке. — Три дня назад. Не помню ничего до того момента, как открыл глаза под дубом. Ни имени, ни дома. Только… — он запнулся, подбирая слово, которое не выдало бы его с головой, — только чувство, что я всё делаю не так.

Анабель молчала долго. Секунды тянулись, как смола. За это время трактир успел прожить целую жизнь: кто-то начал драку в углу (Гарт мгновенно вышвырнул драчунов на улицу вместе с их табуретами), кто-то затянул тоскливую песню о неверной жене, а огонь в очаге с треском обрушил прогоревшее полено.

— Три дня, — наконец повторила она. — И ты уже здесь.

— Это плохо? — спросил Алекс.

— Это быстро, — она откинулась на спинку скамьи, скрестив руки на груди. Теперь она смотрела на него не как энтомолог, а как охотник, оценивающий следы зверя. — Лес большой. И дурной. Там, у Кривого дуба, где ты очнулся, земля до сих пор фонит старой магией. Лет пятьдесят назад там стоял алтарь какого-то забытого бога крови. Люди пропадали в том лесу целыми деревнями. А ты вышел. Целый. Почти.

— Почти?

— У тебя пустота внутри, — она постучала себя пальцем по виску. — Я вижу. Ты смотришь на людей, но не видишь их. Ты смотришь на огонь, но не чувствуешь его тепла, пока не обожжешься. Ты как… как новый кувшин. Пустой, чистый и гулкий.

Её диагноз ударил точнее любого кулака. «Пустой, чистый и гулкий». Это было идеальное описание того, что Смотритель порога назвал «чистым листом».

— Ты поэтому не испугалась, когда я устроил потоп? — спросил Алекс, пытаясь перевести тему. Ему не хотелось, чтобы она сейчас ушла, сославшись на головную боль или усталость. Ему нужно было слышать её голос.

Анабель снова улыбнулась, и темнота в её глазах сменилась привычным золотом.

— Я испугалась, — призналась она. — За сидр. Его варят всего раз в год, по секретному рецепту старой Марты. А ты чуть не оставил империю без стратегического запаса.

Она сделала большой глоток.

— А если серьёзно… — она понизила голос до интимного, бархатного шепота. — Я видела страх. Настоящий. Мужчины боятся смерти, побоев, бедности. Твой страх другой. Ты боишься самого себя. Боишься того, что можешь вспомнить.

Она попала в точку с такой пугающей точностью, что у Алекса перехватило дыхание. Она была права. Он цеплялся за пустоту своей амнезии, как утопающий за бревно. Потому что где-то в глубине души он знал: то, что он забыл, было достаточно ужасным, чтобы заставить его бежать в каменный мешок к Смотрителю.

— Может, и так, — прохрипел он.

— Не бойся, — Анабель неожиданно протянула руку через стол и накрыла его ладонь своей. Её прикосновение было уверенным и тёплым. — Здесь, в Риверсноу, прошлое — это просто плохая погода. Она либо проходит, либо к ней привыкают. Главное, что ты здесь. И ты купил мне сидр.

Её ладонь была мозолистой, но пальцы длинными и изящными. Алекс боялся пошевелиться, чтобы не спугнуть это мгновение.

— Я бы купил тебе всё золото этого трактира, — искренне сказал он.

— Золото тяжёлое, — фыркнула она, но руку не убрала. — От него болит спина. Лучше купи мне…

Она не договорила. Дверь трактира с грохотом распахнулась.

В зал ворвался ледяной осенний ветер, задув половину свечей на столах и заставив пламя в очаге испуганно прижаться к углям. Вместе с ветром в «Свинью и Серп» вошли они.

Пятеро.

Впереди шёл человек, который, казалось, занимал собой всё пространство. Он был огромен, даже шире Гарта, но если Гарт был похож на гору, то этот на ожившую скалу. Его кожа имела странный, землистый оттенок, а из-под тяжёлых стальных наплечников виднелась кольчуга, сплетённая из чёрного металла. На поясе висел двуручный меч, лезвие которого не отражало свет, а, наоборот, поглощало его.

За ним шли четверо. Они были одеты в одинаковые серые плащи с капюшонами, надвинутыми на лица, но походка выдавала в них хищников. Они двигались синхронно, как части одного механизма.

Трактир замер. Песня оборвалась на полуслове. Звон кружек прекратился. Даже пьяный торговец, только что собиравшийся жаловаться на Алекса, медленно сполз под стол, стараясь не дышать.

Гарт, стоявший у их стола, напрягся. Его рука медленно поползла к короткой дубинке на поясе.

Человек-скала обвёл зал тяжёлым, немигающим взглядом. Его глаза были абсолютно чёрными, без белков. Когда его взгляд скользнул по Алексу, тому показалось, что на грудь положили могильную плиту.

— Мы ищем человека, — голос скалы был подобен скрежету камней. — Он пришёл со стороны Кривого дуба. Три дня назад. У него пустые глаза и чужая одежда.

Анабель не убрала руку. Наоборот, её пальцы сжались на запястье Алекса с такой силой, что стало больно. Но она не смотрела на вошедших. Она смотрела на Алекса. В её ореховых глазах больше не было золота. Только холодный, чёрный ужас.

— Здесь много людей со стороны Кривого дуба, — хрипло ответил Гарт, делая шаг вперёд и заслоняя собой их стол. — Трактир общий.

Человек-скала медленно повернул голову. Его шея издала звук трения наждака о дерево.

— Общий, — согласился он. — Но не для Пепельных Гончих.

Один из людей в сером сделал шаг в сторону. Ламповый свет упал на его лицо, и Алекс увидел на серой ткани плаща вышитый знак: чёрный пепельный круг с тремя трещинами.

Это был не просто отряд наёмников. Это была инквизиция. Или что-то гораздо хуже.

— Отдайте нам пустого, — проскрежетал скала. — И мы уйдем. Оставьте его себе, и мы заберём весь трактир. По кирпичику.

В зале повисла мёртвая тишина. Алекс чувствовал, как по спине течёт холодный пот. Его узнали. Искали. И те, кто его искал, несли с собой запах горелой плоти и абсолютного, бюрократического равнодушия.

— Я не знаю, о ком вы, — начал Гарт, но договорить не успел.

Анабель вскочила. Её движение было молниеносным. Она одним рывком оказалась на ногах, опрокидывая свою скамью. Глиняная кружка с остатками сидра полетела на пол и разбилась вдребезги.

— Вы ошиблись, — звонко, перекрывая тишину, сказала она. Встала перед столом, плечом к плечу с Гартом, закрывая Алекса своим хрупким телом. — Мой отец — староста деревни в трёх милях отсюда. Мы приехали продать урожай. Этот парень, — она ткнула пальцем в сторону Алекса, — подсел к нам час назад. Он пьян, как сапожник, несёт бред про каких-то двойников и фиолетовое небо. Мы его впервые видим.

Она говорила быстро, уверенно, глядя прямо в чёрные глаза человека-скалы. Ни один мускул на её лице не дрогнул. Она лгала. Лгала вдохновенно, нагло и абсолютно профессионально.

Алекс смотрел на неё, открыв рот. Девушка, которая пять минут назад рассуждала о книгах и пустоте, сейчас играла роль деревенской простушки, защищающей пьяного соседа, с мастерством королевской актрисы.

Человек-скала перевёл свой мёртвый взгляд на Анабель. Он смотрел на неё долго, изучающе. Алекс физически чувствовал, как этот взгляд ощупывает её, ищет фальшь и страх.

— Староста, — проскрежетал скала. — Из какой деревни?

— Каменка, — не моргнув глазом, выпалила Анабель.

Алекс похолодел. Каменка сгорела дотла три года назад во время мора. Об этом знали все в радиусе ста миль.

Но человек-скала, видимо, не интересовался местной демографией.

— Каменка, — повторил он. — Далековато для продажи урожая.

— Яблоки в этом году уродились, — парировала Анабель. — А в Ледяном Пределе за них дают двойную цену. Мы рискнули.

Она сделала шаг вперёд, сокращая дистанцию. Это было безумием. Шагнуть к Гончим было всё равно что сунуть руку в пасть медведю.

— А теперь, если вы закончили пугать добрых людей, — её голос стал ледяным, — не купите ли у нас бочонок? С хорошей скидкой. А то стоять тут холодно, а у моего отца радикулит.

Она улыбнулась. Той самой, первой улыбкой, от которой у Алекса подкашивались колени. Но сейчас в этой улыбке была сталь.

Человек-скала моргнул. Это было настолько человеческое, настолько неуместное движение для его каменной физиономии, что по трактиру пронёсся общий, едва слышный вздох.

Он смотрел на её улыбку ещё секунду. Затем его губы дрогнули в подобии усмешки.

— Яблоки, — повторил он. — Двойная цена.