Эхо Торны или секреты маленькой панночки

Марта Герман

Эхо Торны или секреты маленькой панночки

Часть первая

Обращение к читателям

Приветствую вас, дорогие читатели!

Меня зовут Марта Герман, и это мой творческий псевдоним. Я филолог, и «Эхо Торны» — моя первая попытка написать что-то по-настоящему стоящее. Мне очень хочется найти своего вдумчивого читателя и поделиться тем, что долго копилось в душе.

Повесть родилась из старых семейных разговоров, архивных крупиц и моих личных детских воспоминаний о времени, проведённом у бабушки в Белоруссии, помноженных на авторскую фантазию.

Это история о том, как тесно переплетены наши судьбы, как глубоко в нас сидит характер предков и как важно вовремя открыть заколоченные калитки прошлого, чтобы обрести себя. Я очень надеюсь, что история Натки, Евсея и Юзефы отзовётся в ваших сердцах.

Все герои книги вымышленные, и любое сходство с реальными людьми случайно.

Буду искренне рада вашим отзывам, оценкам и комментариям. Приятного чтения!

Глава 1

Цепляйся, дурочка!

— Врёшь ты всё! Городская, а врать здоровая! Не умеешь ты плавать! — Витька, самый старший из деревенских мальчишек, презрительно сплюнул в траву у мостков.

Жара стояла невыносимая. Воздух буквально плавился, пахло сухой полынью, а в траве одуряюще трещали кузнечики. Местные ребята постарше собирались на озере каждый день. Я же хвостиком ходила за ними, отчаянно пытаясь стать своей, но для них оставалась всего лишь чужой, изнеженной девчонкой из города.

— Умею! — я сжала кулаки так, что побелели костяшки. Мне было шесть лет, но отступать перед этой деревенской оравой я не собиралась. — Я в городе в настоящем бассейне плавала! Хочешь, на спор до той стороны доплыву? Прямо сейчас!

Ребята дружно загоготали. Озеро в Торне было небольшим, но обманчивым. Посреди скрывалась пугающая глубина. Старожилы говорили, что у него двойное дно, усеянное острыми утонувшими корягами. У самых мостков густой стеной стояла осока — её жёсткие, похожие на пилы листья резали кожу как бритва.

Разумеется, плавать я не умела. Правда, за месяц до этого я на спор «переплыла» огромную лужу в своём городском дворе. Испачкалась тогда как чёрт, и мама в наказание заставила меня саму стирать шорты и футболку в тазике. Но тот случай только добавил мне спеси: как же, я ведь уже умею плавать!

Но это было в городе, а здесь, в деревне у бабушки, внутри меня включилось такое бешеное упрямство, что я напрочь забыла про страх. И хоть озеро всё же пугало меня, не успел никто на берегу и глазом моргнуть, как я зажмурилась и с разбегу рухнула прямо в воду.

Я отчаянно забила руками и ногами, поднимая тучи брызг, и изо всех сил рванула вперёд. Вода мгновенно залила уши, рот, дышать стало нечем, силы таяли, а дна под ногами уже не было. Моё платье намокло и тяжёлым камнем тянуло вниз, к коварным придонным корягам. Но внутри закипала дикая, злая обида: «Всё равно докажу! Всё равно переплыву!»

На берегу смех мгновенно оборвался. Девчонки завизжали, мальчишки забегали по мосткам, поняв, что городская дурная девчонка реально тонет.

И тут вода рядом со мной шумно взорвалась. Мишка — парень с удивительно синими, как васильки, глазами, который мне уже давно втайне очень нравился, — мгновенно оценил ситуацию. Он был нездешний, как и я, приезжал в Торну только на лето, к своей двоюродной тётке. Мне казалось, что этим мы были с ним как-то на равных, к тому же он никогда не дразнился, как Витька.

Мишка схватил огромную чёрную тракторную камеру, которая лежала на берегу, прыгнул в воду и поплыл ко мне, толкая резину перед собой.

— Цепляйся! Цепляйся, дурочка! — истошно кричал он, захлебываясь и толкая скользкий борт камеры прямо мне в руки. — Руками хватайся, кому говорю!

Я инстинктивно намертво вцепилась в спасительную чёрную резину. Мишка, тяжело дыша, развернул камеру назад. Мысль о том, что меня спасает именно он, даже сквозь страх отзывалась в груди робким, тёплым чувством. Я упорно делала вид, что вполне могу сама доплыть, и вообще...

Но вот только камера вместе со мной была слишком тяжёлой. Нас упорно сносило ветром в сторону, как раз туда, где росла острая как бритва осока. Я с трудом держалась, Мишка, отплёвываясь, тащил меня буксиром, но ветер не давал ему грести. Осока приближалась...

Поняв, что нас сейчас затянет в опасные заросли, пацаны на берегу наконец опомнились. Витька первый прыгнул в воду с мостков, остальные бросились за ним. Они перехватили камеру у самой кромки осоки и дружно вытащили нас на берег.

— Ты что, совсем чокнутая? — закричал на меня Витька, едва мы выбрались. — А если бы ты утонула, что бы мы сказали твоей бабушке?

Мишка стоял рядом, тяжело дыша, с его мокрой светлой чёлки ручьями стекала вода. Он смотрел на меня с укором. И тут я разозлилась. Что они там о себе возомнили?

— Я же говорила, что умею плавать, чего вы полезли меня спасать? Я вас не просила!

Я стояла злая, чуть не плача, посреди травы, дрожа всем телом, с подола платья ручьями стекала вода. Ребята растерянно переглянулись.

— Слышь, Вить, а вдруг она сейчас опять в воду сиганёт? — буркнул кто-то из младших. — От неё же всего ждать можно.

— Нафиг надо, — Витька грозно зыркнул на меня, отжимая край своей мокрой майки. — Одну её тут оставлять нельзя. Ещё натворит чего, а нам отвечать. А ну пошли к бабе Полине, от греха подальше.

Всей этой мокрой, взбудораженной ватагой они окружили меня и решительно повели по пыльной дороге через всю деревню, прямо к нашему дому. Я шла в центре этого «конвоя», гордо задрав подбородок, хотя зубы уже начинали выбивать дробь. Мишка шёл чуть позади всех, катя рядом ту самую тракторную камеру.

Когда мы, мокрые и шумные, ввалились во двор, на крыльцо вышла бабушка Полина. Стоило её монументальной фигуре появиться, как гомонящая ватага детей мгновенно затихла. Бабушку в Торне безмерно уважали и втайне побаивались за её твёрдость характера. Баловаться нам она не давала.

— Это что ещё за парад? — её голос прозвучал тихо, но у мальчишек тут же втянулись головы в плечи.

— Она... она сама в озеро прыгнула! На спор! Чуть не утонула, мы ей камеру бросили! — начали наперебой оправдываться ребята. Мишка, держа камеру, прятал взгляд и неловко ковырял босой ногой траву. Мне вдруг стало ужасно стыдно, что из-за меня ему тоже попадёт.

Бабушка строго смотрела на галдящих парней, и они тут же притихли:

— Чтобы я больше этих криков не слышала. Вы старшие? Старшие. Быстро марш по домам, а с завтрашнего дня, чтобы присматривали за ней лучше. Она ведь в гости приехала. Все поняли?

Мальчишек как ветром сдуло. Мишка уходил последним и перед самой калиткой на секунду обернулся, бросив на меня быстрый, ободряющий взгляд. Сердце у меня сладко ёкнуло.

Бабушка тяжело вздохнула, взяла меня за руку и повела в дом.

Внутри уютно пахло русской печкой, сушеными травами и печёным хлебом. На кухне сизыми волнами плавал дым от блинов. Бабушка вытерла меня насухо, укутала в тёплое одеяло, налила кружку парного молока и пододвинула огромную тарелку с блинами, которые буквально утопали в растопленном масле.

— Ешь, плавчиха, — ласково улыбнулась она и поцеловала меня в макушку, — и марш греться на печку.

Русская печь у бабушки была огромной, занимавшей чуть ли не половину избы. На её широкой, со старыми мягкими одеялами лежанке можно было запросто спать в полный рост, и для меня это место всегда было самым сказочным на свете. Я забралась на эту тёплую высоту, с удовольствием вгрызаясь в блин.

Я понимала, что дорога к озеру для меня теперь закрыта, но совершенно не расстраивалась по этому поводу. Все мои мысли были заняты только Мишкой и его поступком. Он совершил сегодня подвиг — спас меня.

Я видела в этом вселенскую связь, смотрела в окно и гадала: заговорит ли он со мной завтра после всего, что случилось?

А за окном жила своей жизнью деревня Торна — мир, который с каждым днём манил меня всё сильнее, несмотря на все свои скрытые загадки и опасности, о которых я тогда ещё не знала...

***

Плавный, едва слышный толчок немецкого экспресса заставил меня моргнуть, стирая из памяти тепло бабушкиной печи, запах топлёного масла и детские думы о синеглазом Мишке.

Торна растаяла. Я вернулась в реальность.

За панорамным окном поезда со свистом проносились безупречно подстриженные зелёные холмы Германии. В вагоне пахло дорогим кофе с корицей. На откидном столике передо мной лежала строгая кожаная папка — через несколько часов в Берлине у меня должна была начаться важная рабочая встреча.

Моя сегодняшняя жизнь состояла из правильных немецких глаголов, ч ё тких бюрократических инструкций и безупречного европейского порядка.

Я опустила взгляд на экран планшета, где поверх рабочих отч ё тов была открыта всего одна пожелтевшая фотография — скан архивного документа, который недавно по моему запросу переслали мне из России. Именно она всколыхала во мне воспоминания о моём детстве в Торне.

«Наградной лист. Шемякин Иван Семенович. Лейтенант. Отличился при подрыве 4 мостов и 8 вражеских эшелонов... разбито 28 рельс, движение поездов врага остановлено на 119 часов...»

Я поймала своё отражение в оконном стекле: мой дедушка, русский парень из-под Брянска, партизан, взрывал мосты, рельсы и пускал под откос фашистские поезда. А его внучка спустя десятилетия, находясь в самом сердце Германии, свободно говорит на языке бывших врагов деда и мчится в немецком экспрессе на работу.

Какая странная ирония судьбы! Я горько усмехнулась.

Из семейных рассказов я знала, что мой дедушка встретил бабушку в партизанском отряде, в глухих лесах Белоруссии. Они поженились после окончания войны и прожили вместе долгую жизнь, но мои детские воспоминания упорно твердили мне: во всей этой истории скрывалась какая-то тайна, которую взрослые тогда тщательно от меня прятали .

Именно это ощущение недосказанности не покидало меня с детства и побудило начать разыскивать свои корни.

Я прикрыла глаза, и под мерный, усыпляющий стук кол ё с европейского экспресса меня снова утянуло в дал ё кое деревенское детство, где эта тайна впервые коснулась меня своим крылом...