Следы , которые не скрыть

Первый выкидыш случился через три месяца после свадьбы. Она даже не знала, что беременна, — узнала уже в больнице, куда он привёз её после очередного избиения. Врач сказал тихо, почти шёпотом: «Была беременность. Небольшой срок. Случился выкидыш». Лея лежала на кушетке и смотрела в потолок, и слёзы не шли. Она не плакала. Она просто лежала и чувствовала, как внутри что-то пустое, что секунду назад было чем-то целым, растворяется без следа.

Второй — через полгода. Тот был тяжелее: она уже знала. Уже успела почувствовать тошноту по утрам, странную тянущую боль внизу живота, и на секунду — всего на секунду — подумала, что, может быть, в этом ребёнке будет хоть что-то живое, что-то её. Но он ударил её ногой в живот за то, что она «не так посмотрела», — и всё закончилось в тот же вечер.

Лея ненавидела Дмитрия. Но дети были и её тоже. Она тяжело это перенесла. Долго лежала в темноте, прижав руки к животу, и шептала слова, которых никто не слышал. А потом — перестала. Перестала оплакивать то, что не успело родиться, перестала надеяться на то, что не должно было родиться в этом доме.

Теперь она была даже рада, что так вышло. Какой жизнью жил бы этот ребёнок? С отцом, который бьёт мать, и матерью, которая не может защитить даже себя?

Всё изменилось после очередной госпитализации. В больничной палате, с зашитой бровью и тупой болью в боку, Лея познакомилась с молодой девушкой-гинекологом. Та пришла на осмотр, увидела старые синяки поверх новых, долго молчала, а потом, не глядя в глаза, тихо спросила:

— Ты хочешь детей от него?

Лея покачала головой. Гинеколог вышла и вернулась с упаковкой противозачаточных. Положила на тумбочку, рядом с сумкой:

— Пей каждый день. Он не узнает. Если что-нибудь случится — приходи. Я всегда здесь.

Имя её Лея запомнила: Ольга. Но произносить вслух боялась. Уже два года Лея принимала таблетки втайне от Дмитрия, прятала упаковку за зеркалом в ванной, запивала водой, когда он уходил на работу. Беременности не наступали. Он считал, что это её «проблема». Она не разубеждала.

— Я буду стараться лучше, — сказала Лея, глядя в стол.

Дмитрий Николаевич наконец поднял глаза от телефона, посмотрел на неё. Лея знала этот взгляд — оценивающий, холодный, как у человека, который проверяет товар на исправность.

— Меня зовут работать в Москву, — произнёс он, и в голосе мелькнуло что-то похожее на удовлетворение. — Думаю, надо соглашаться. Этот городок стал слишком мал для меня.

Лея замерла. Руки под столом сжались в кулаки так, что ногти впились в ладони. Внутри что-то вспыхнуло — яркое, горячее, невозможное: надежда. Она боялась пошевелиться, боялась, что лицо выдаст её, что он увидит блеск в глазах и спросит: «Чему радуешься?» Она опустила голову ещё ниже и заставила себя сказать:

— Пусть всё у тебя сложится. И будет так, как ты заслуживаешь.

Лея давно выучила, что и когда говорить. Каждое слово было выверено, как строчка в сценарии: достаточно покорности, достаточно тепла, недостаточно интереса, чтобы не показаться равнодушной, и недостаточно радости, чтобы не показаться подозрительной. Она говорила то, что он хотел слышать, и молчала обо всём остальном.

— Молодец, девочка.

Дмитрий Николаевич встал, подошёл вплотную. Провёл пальцем по её губе — медленно, будто проверяя, на месте ли она. Каждый раз её выворачивало от этого прикосновения: кожа холодная, сухая, чужая. Она не дёрнулась, не отстранилась. Только ресницы дрогнули.

Он схватил её за руку и бросил на диван. Спинка дивана упёрлась ей в лопатки, потолок поплыл перед глазами. Лея закрыла их. Считала до десяти. Один. Два. Три…