Шизо-Нора

Алиса моргнула. Потом моргнула ещё раз. Потом перестала моргать, потому что поняла, что моргание не помогает.

— Проще говоря, — перевёл Мартовский Заяц, который откуда‑то взялся и, как всегда, был не вовремя, — аффинное преобразование — это когда ты берёшь Алису, тянешь её в одном направлении больше, чем в другом, и она становится не похожей на себя, но при этом остаётся Алисой. Растянутой, сжатой, повёрнутой, перевёрнутой, но Алисой.

— Это происходит при установлении взаимного соответствия полинуклеотидных и полипептидных текстов, добавил Фрейд, и его сигара задымилась сильнее. То есть генетический код и белок, который он описывает, не копии друг друга, а аффинные образы. Один растянутый, перевёрнутый, смещённый, но конгруэнтный отпечаток другого.

— Однако в 1924 году, — сказал Фрейд, и его голос изменился, стал глубже, медленнее, как будто за тридцать лет между наброском и этим выводом он прошёл не по страницам книг, а по собственному телу.

Он подчеркнул не голосом, а паузой, которая была длиннее любого слова: — Первичный жизненный опыт регистрируется именно на телесном уровне. Соматические ощущения указывают на неразрывную связь с психикой.

— То есть, — Алиса попробовала собрать мысли воедино, тело помнит раньше, чем ум? Тело — это первый свидетель, а разум второй?

— Именно. Тело — первый архив. Прежде чем ты смогла подумать: «Мне страшно», твои колени уже подогнулись. Прежде чем ты решила: «Я не хочу», твои руки уже оттолкнули. Тело — это не оболочка психики, а её первая редакция.

Алиса посмотрела на список, который Фрейд аккуратно положил на стол рядом с сигарой. — Примеры аффинных преобразований включают перевод, масштабирование, гомотетию, подобие, отражение, вращение, гиперболическое вращение, отображение сдвига и их сочетание в любой комбинации и последовательности. 18

Она прочитала список вслух и подумала, что это похоже на расписание остановок поезда в Стране Чудес: на каждой станции с тобой что‑то делают, тянут, сжимают, отражают, поворачивают и к конечной ты прибываешь не тем, кем сел, но всё ещё собой.

— При фрактальном декодировании и копировании генома, — продолжил Фрейд, — могут возникать мутации при воспроизведении структур. И это причина эволюции как генома, так и живых организмов.

Алиса представила себе копировальную машину Страны Чудес, которая каждый раз, копируя документ, ошибается на одну букву. Сначала незаметно. Потом забавно. Потом неожиданно. А через миллиард копий, новый текст, новый смысл, новое существо, которое даже не подозревает, что оно ошибка, ставшая шедевром.

— Мутация — это не поломка, — сказал Фрейд. — Мутация — это ошибка, которая решила, что она предусмотрена. И в этом вся эволюция. Процесс, в котором копирование никогда не бывает точным, а неточность никогда не бывает бесполезной.

Как если бы Чеширский Кот каждый раз, исчезая, забывал одну деталь, сначала хвост, потом уши, потом тело и в конце осталась только улыбка. И эта ошибка, эта неточность, это забвение формы и стала самой сутью Кота. Улыбка без Кота — это мутация, ставшая сущностью бытия.

— В психоанализе, — сказал Фрейд, и его голос стал размеренным, как шаги по длинному коридору, событие рассматривается как элемент психической жизни, который влияет на последующие процессы.

— Не как момент, а как камень, брошенный в реку, камень падает за секунду, но круги расходятся минутами, часами, годами и каждый круг — это новое влияние, новый поворот потока.

Некоторые аспекты повторения19:

— Детерминизм событий. Каждое действие, желание или мысль имеют основание, которое может быть как явным, так и скрытым. Как если бы за каждым шагом Алисы стоял невидимый архитектор, который заранее проложил маршрут — но спрятал чертёж так глубоко, что найти его можно только задним числом.

— Влияние прошлого на будущее. События, имевшие место в прошлом, формируют основу для будущих переживаний. Не прошлое определяет будущее, а прошлое — это почва, из которой будущее растёт, не зная, какие семена в ней заложены.

— Скрытые связи между событиями. Даже если человек убеждён, что какие‑либо его переживания не имеют оснований, всегда присутствуют скрытые связи между одними событиями и другими. Как нити в ткани, которые не видны с лица, но без которых ткань — не ткань, а дыра.

— Таким образом, — подытожил Фрейд, — событие может рассматриваться как «эффект», который разрывает повседневную усреднённость, при этом не изменяя хода и содержания поступательного развития.

Алиса нахмурилась.

— Алиса: — Разрывает, но не изменяет?

— Именно. Событие — как удар грома. Он разрывает тишину, но не меняет погоду. Хотя… после удара грома ты уже не та, что была до. Не потому, что погода изменилась, а потому что тишина уже не тишина, а тишина после грома. Событие не меняет течение реки, но меняет того, кто в ней стоит.

— Проявление души в одной из многообразнейших форм жизни, — продолжил Фрейд, и тут его голос стал тише, как будто он говорил о чём‑то слишком большом для комнаты, — в соответствии с разметкой. Формы способны к воспроизведению и размножению через генетический код, как производство, как наиболее подходящая ёмкость для хранения жизни в данный отрезок времени.

— Может, — добавил Фрейд, и его сигара погасла, — для завершения или сборки более значимой и глобальной в протяжённости времени формы, о которой мы пока знать не можем. Потому что мы — детальки в этой конструкции.

Алиса посмотрела на свои руки те самые, которые, когда‑то были мыслью Фихте, ставшей твёрдой, и подумала: — Может, я не цель, а деталь? Может, моя жизнь не история, а винтик в механизме, который соберётся через миллиард лет, и я даже не увижу, что получилось?

И от этой мысли ей стало не страшно, а странно, потому что «быть деталью» звучало унизительно только если считать, что цель важнее процесса. Но если процесс — это и есть цель, то деталь не маленькая часть большого, а точка, через которую проходит всё.

— По мнению Поля Рикёра, — сказал последний голос, и Алиса не увидела, кто говорил: может, это был сам сюжет, — сюжет — это посредник между индивидуальными событиями и историей в целом.

— Вследствие этого, — продолжил голос, — событие представляет собой большее, чем единичное событие, и определяется своим вкладом в развитие общего сюжета 20.

Алиса остановилась.

— То есть… моё падение в кроличью нору — это не просто падение? Это вклад? В общий сюжет?

— Да. Каждое событие — это не точка, а глава. Не момент, а поворот. Не «что‑то случилось», а «что‑то случилось и потому всё остальное стало возможно. Событие больше себя самого, оно содержит в себе не только то, что произошло, но и всё, что произойдёт из‑за него.

Алиса подумала, что это очень похоже на фрактал (◊), часть, которая содержит целое. Событие, которое содержит историю. Момент, который содержит вечность. Песчинка, которая содержит пустыню.

И она пошла дальше не потому, что поняла всё, а потому что поняла главное. Понимание — это не пункт назначения, а процесс движения. Как поток (≋), который не останавливается, чтобы спросить, куда он течёт. Как событие, которое не ждёт, чтобы его поняли, а происходит, и в этом «происходит» уже меняет всё. Может, подумала Алиса, — я и есть событие. Не тот, кому события происходят, а само событие, которое происходит через тело, через время, через 36 таттв, через фракталы и мутации, через скрытые связи и аффинные преобразования и которое, пройдя через всё это, становится больше себя. Становится сюжетом.

И с этой мыслью она шагнула в следующий коридор, на стене которого было написано.

Алиса шла по коридору, стены которого были сделаны не из камня, а из потоков горячих, холодных, быстрых, медленных, и каждый поток пытался её унести, но не мог, потому что Алиса уже привыкла к тому, что в Стране Чудес уносить — это не то же самое, что забрать.

Алиса обернулась, за ней шёл Жан‑Франсуа Лиотар, аккуратный, как часы Белого Кролика, только без стрелок. Он говорил, что интенсивности пробегают между полярностями. Они приостанавливаются и ускользают, не встречая конца, никогда не натыкаясь на стену отсутствия, на предел21.

Алиса попробовала представить себе интенсивность, которая бежит и никогда не натыкается на стену. Это было похоже на бег по коридору Страны Чудес, где дверей нет, а стены — не стены, а занавески, а за занавесками, не комнаты, а новые коридоры, и так бесконечно, без тупика, без финала, без той самой стены, о которую можно удариться и сказать: «Всё. Дальше нельзя».

— Нельзя? — переспросила Алиса.

— Никогда, — ответил Лиотар. — Интенсивность не знает «нельзя». Она знает «ещё», «дальше», «сквозь», но не «нельзя». Предел — это привилегия формы. А интенсивность до формы. Или после.

И тут из‑за поворотом выкатились Делёз и Гваттари, не по отдельности, а как одна двухголовая машина, которая не столько шла, сколько производила шаги.

— Социус, — сказали они хором, и голос их был как гул заводского цеха, — это социальное тело. Оно вбирает в себя желания, захватывает их, организует и перенаправляет. Это своего рода машина регистрации желания коллективная поверхность, на которую записываются потоки желания.

Алиса посмотрела вниз и увидела, что стоит не на полу, а на гигантской восковой пластине, на которой выдавлены странные знаки, как будто кто‑то прошёлся по ней печатями, и каждый отпечаток — это чьё‑то желание, пойманное, записанное, зарегистрированное.

— Вы хотите сказать, — медленно произнесла Алиса, — что общество — это не люди, а… восковая пластина? Поверхность, на которой желания оставляют отпечатки, как лапки мух на варенье?

— Именно, — сказали Делёз и Гваттари. — Социус не сумма людей. Социус — это поверхность, которая ловит желания и делает их читаемыми. Без социуса желание — это шум. С социусом — это текст.

— Но формы, — продолжили они, и тут их голос стал строже, как голос Красной Королевы перед приговором, — не дают интенсивностям течь свободно. Формы навязывают им нормы, запреты. Память, культуру, знания и прочее. Пытаются удержать интенсивность или захватить её на какое‑то время.

Алиса подумала, что это очень похоже на попытку налить реку в чашку. Река не хочет быть в чашке. Но если насильно, то поместится. Только будет плескаться, выплёскиваться, и рано или поздно чашка треснет.

— Именно это, — сказали Делёз и Гваттари, словно прочитав её мысль, — и способствует формированию жизни, общества, знания. Срез интенсивности в форме и продолжительности человеческой жизни или в форме концепции, теории. Жизнь — это срез. Теория — это срез. Любая форма — это срез интенсивности, замороженный на время, как леденец, который, когда‑то был сиропом.

И тут Алиса увидела два цеха, тот самый, о котором говорила ещё в самом начале: цех «Эроса» и цех «Танатоса», только теперь она стояла между ними и видела, как они работают.

— Интенсивность разрушает форму, то есть тело, — это влечение смерти. Разрушение формы, как высвобождение интенсивности. Леденец разбивают молотком и сироп снова течёт.

— Удержание интенсивности, как влечение жизни. Её преобразование и передача во времени, через генетический код, как сохранение вида и продолжение рода, или через передачу знаний и навыков. Леденец не разбивают, а сосут медленно, долго, растягивая удовольствие и сохраняя форму.

Алиса посмотрела на леденец в своей руке — не было ли у неё леденца? В Стране Чудес никогда нельзя быть уверенной, что у тебя в руке, и подумала: — Влечение жизни — это когда форма держит интенсивность, как чашка держит чай. Влечение смерти, когда интенсивность прорывает форму, как чай, который переливается через край и заливает скатерть.

— Любая «форма жизни», — добавили Делёз и Гваттари, — будь то вид, государство или отдельное слово, превращает интенсивности в управляемые и подчинённые структуры.

— Даже слово? — удивилась Алиса.

— Даже слово. Слово — это клетка для интенсивности. Когда ты говоришь «любовь», ты запираешь поток в пять букв. Когда ты говоришь «больно», ты запираешь в шесть. Слово — самая маленькая форма, но и самая цепкая.

— Интенция интенсивности, — сказали Делёз и Гваттари, и тут их голос стал тише, как будто они говорили о чём‑то, что звучит одновременно в двух регистрах, в воссоединении с общим потоком. Интенсивность хочет обратно. Хочет слиться с тем, из чего была вырезана, выкроена. Как отрезанный кусок ткани хочет обратно в рулон.

— Интенция формы, — продолжили они, — удержание и сохранение интенсивности в форме. Форма хочет удержать. Хочет не отпустить. Хочет, чтобы кусок ткани оставался куском, а не возвращался в рулон, потому что без куска нет платья, а без платья нет Алисы, а без Алисы некому идти по коридору, который ведет к Фрейду.

И Алиса поняла, это два желания, две тяги, две интенции, которые никогда не совпадают, но и никогда не расходятся полностью. Интенсивность рвётся, а форма держит. Форма держит, а интенсивность рвётся. И в этом напряжении между «рваться» и «держать» вся жизнь, весь социус, вся психика, весь этот бесконечный коридор.

— Форма человеческой жизни появляется уже подключённой к другим формам, — сказали Делёз и Гваттари, и Алиса заметила, что из её тела тянутся тонкие нити к стенам, к потолку, к полу, к другим фигурам, которых она не видела, но чувствовала. Она входит в состав более масштабных форм. Человеческий вид, принадлежность к территории, семья, пол и множество других.

— Это даёт ощущение объёмности и силы, — продолжили они, — для сохранения и удержания в форме субъекта. С дальнейшими подключениями к другим формам с целью впитывать потоки, превращая хаос в систему.

Алиса посмотрела на нити, которые тянулись от неё, и увидела, что каждая нить — это подключение. Одна ведёт к семье, она тонкая, но крепкая, как корень дерева. Другая к языку, по ней бегут слова, как по телеграфному проводу. Третья к культуре, по ней текут картины, мелодии, ритуалы. Четвёртая — к виду, самая толстая, самая древняя, по ней передаётся ДНК, как письмо, которое пишут четыре миллиарда лет и никак не допишут.

— Сила интенсивности вида, сообщества, семьи и других, — сказали Делёз и Гваттари, — воспринимается их элементом, то есть субъектом, как его собственная. Потому что он и есть это сообщество, государство, религия, раса и так далее.

Алиса вздрогнула.

— То есть… когда я чувствую силу — это не моя сила? Это сила всех нитей, которые через меня проходят?

— И да, и нет. Это твоя сила, потому что ты точка, через которую она проходит. Но не только твоя, потому что без нитей ты не точка, а пустота. Сила не в тебе, а в подключении. Ты не источник, а провод. Но провод не ничто, без него ток не дойдёт.

— Субъект, не подключённый ни к чему, — сказали Делёз и Гваттари, и тут их голос стал совсем тихим, как шёпот в пустой комнате, скорее всего, мёртв. Или всё же подключён к минимальным структурам поглощение пищи и сон.

Алиса подумала о депрессии, не как о грусти, а как о состоянии, когда все нити обрываются, кроме самых тонких, самых базовых. Дышать, есть, спать. Когда ты подключена только к телу и не подключена ни к чему поверх тела. Когда социус отпустил, а поток ещё не принял. Когда ты между формами, в зазоре, в щели, в том самом разрыве между желанным и невозможным, о котором говорил Чеширский Кот.

— Интенция ограниченной, срезанной интенсивности, — добавили Делёз и Гваттари, — формирует влечение к воссоединению и загрузку возбуждения. Интенцию, то есть желание, к подключению.

— То есть депрессия — это не отсутствие желания, — поняла Алиса, — а желание подключиться, которое не находит, к чему?

— Именно. Желание есть. Всегда есть. Но форма, к которой оно могло бы подключиться, отсутствует. И от этого боль. Не от избытка, а от нехватки розетки, в которую можно воткнуть вилку.

— Субъект разделён, — сказали Делёз и Гваттари, и тут Алиса почувствовала, что нити, тянущиеся от неё, натянулись в разные стороны, как будто каждая хотела увлечь её за собой, формами, в которые он вписан. Биологическая, аффективная, социальная, смысловая и другие.

— Формы, у которых могут быть противоречивые интенции, — продолжили они, — создающие конфликты в психике субъекта.

Алиса увидела, как это работает:

Форма вида держит интенцию на передачу ДНК‑кода и сохранение вида: «Размножайся, передавай, продолжай». Нить, которая тянется к детям, к будущему, к тому, что переживёт тебя.

Форма отношенческая, аффективная, на сохранение межличностных связей: «Люби, держись, не отпускай». Нить, которая тянется к другому, к близости, к теплу.

Форма социальная, на создание сообществ и культурных структур: «Принадлежи, подчиняйся, строй». Нить, которая тянется к группе, к правилам, к стенам, которые держат.

Форма смысловая — на передачу знаний: «Пойми, объясни, передай». Нить, которая тянется к идее, к истине, к тому, что можно сказать словами.

И каждая нить правильная. И каждая хочет своего. И все вместе тянут Алису в четыре разные стороны, и от этого натяжения что‑то в ней скрипит, как перегруженная балка.

— Вот, — сказали Делёз и Гваттари, — это и есть субъект. Не целое, а поле натяжения. Не человек, а перекрёсток. Не «я», а место, где «я» собирается из нитей, которые никогда не сходятся в одну.

И тут снова вышел Лиотар — тот самый, который говорил про интенсивности, — и Алиса заметила, что он держит в руках не книгу, а лупу, через которую смотрит на стену.

— Я не предлагаю принять сторону аффектов, интенсивностей против систем, структур, теорий и репрезентации, — сказал он, и его голос был осторожным, как шаги по тонкому льду. — Либидинальные энергии могут существовать только внутри сковывающих их структур22.

Алиса моргнула.

— То есть… вы не хотите разрушить формы, чтобы освободить интенсивности?

— Нет. Без форм интенсивности не энергия, а шум. Без интенсивностей формы не жизнь, а гипс. Нужно не разрушить, а понять, как они держатся вместе. Особого внимания требует не столько фигура как таковая, сколько отношения между фигурой и фоном, которые составляют фигуру и удерживают её.

Лиотар навёл лупу на стену, и Алиса увидела, то, что казалось рисунком, было не рисунком, а рельефом выпуклости и впадины. То, что выпукло, — это фигура, а то, что вдавлено, — это фон. Но если перевернуть выпуклости станут впадинами, а впадины выпуклостями, и фигура станет фоном, а фон фигурой.

— Вырванная из контекста фигура не имеет смысла, — сказал Лиотар. — Фигура формируется из компонентов хаоса — фона, — связывая и структурируя, придавая смысл и наделяя значением.

— Как Алиса без Страны Чудес не Алиса? — предположила Алиса.

— Именно. И Страна Чудес без Алисы не Страна Чудес. Фигура и фон взаимны. Одно не существует без другого, как улыбка не существует без рта… хотя, — Лиотар задумался, — Чеширский Кот, кажется, опровергает это правило.

— Различие молекулярного и молярного уровней, — сказали Делёз и Гваттари, снова появляясь, как два отражения в зеркале, — мы считаем главным в отношениях между ними их единство, взаимные переходы друг в друга.

Алиса попыталась понять.

— Молекулярное — это маленькое? Молярное — большое?

— Да. Молекулярное — это поток, интенсивность, желание до формы. Молярное — форма, структура, социус после захвата. Но они не враги. Они одно, видимое с разных расстояний. Как песок, издалека дюна, молярная форма. Вблизи миллиарды песчинок, молекулярный поток. И дюна не отдельная от песчинок, и песчинки не отдельные от дюны.

— Онтологический режим желания, — добавили они, — выражает неудовлетворённость реальностью и тягу к тому, что превосходит её. Желание всегда — между молекулярным и молярным, между потоком и формой, между «хочу течь» и «хочу держаться».

И наконец Лиотар поднял три пальца и сказал:

— Я выделил три разновидности фигур.

Фигура‑образ видима, имеет контур. Это то, что Алиса видит. Лицо, картина, силуэт, граница. Фигура‑образ — это то, что можно показать и сказать: «Вот она». Как замок, который Алиса видит издали стены, башни, ров. Видимо, осязаемо, картографируемо.

Фигура‑форма невидима, но способствует видимому. Это то, что делает образ возможным. Структура, которая не видна, но без которой образ не образ, а пятно. Как невидимый каркас, который держит шатёр, снаружи ткань, изнутри шесты. Шесты не видны, но убери их и шатёр упадёт. Фигура‑форма — это шесты.

Фигура‑матрица закрытая в себе первичная фантазия, порождающая образы и формы. Это то, что до образа и до формы. Глубинная, невидимая, неструктурированная, но плодородная матрица, из которой растут и образы, и формы. Как зерно, которое ещё не стало растением, но уже содержит в себе всё растение как корень, стебель, лист, цветок в свёрнутом, невидимом, матричном виде.

Фигуры связаны с бессознательным, их создание направляется желанием. Появление фигур, знаменуемое соскальзыванием дискурсивного, осмысленного и упорядоченного мира в хаос и бессмыслицу, — всегда событие23.

Алиса посмотрела на три фигуры и подумала: — Матрица — это как Страна Чудес до того, как Алиса в неё упала. Образ — это Страна Чудес, в которой Алиса гуляет. Форма — это то, что держит Страну Чудес от развала, пока Алиса в ней гуляет.

И Лиотар закрыл лупу, и Делёз с Гваттари растворились в потоке, и Алиса осталась одна не одна, а подключённая, как всегда, к множеству нитей, форм, потоков и интенсивностей, которые тянулись через неё, как реки через мост. Она была не точкой, а перекрёстком. Не «я», а местом, где «я» собирается. И в этом не было ни горя, ни радости, только факт, как песок, который сыплется. Просто факт.

— Может, — подумала Алиса, — я и есть фигура‑матрица, которая порождает собственные образы и формы, пытаясь увидеть себя со стороны, и каждый раз не видит, потому что матрица невидима по определению. И в этом весь ужас, и вся красота, и всё желание.

И она пошла дальше, и нити потянулись за ней, и поток (≋) продолжал течь, и формы (◊) продолжали держать, и где‑то впереди или позади, или везде сразу ждала фигура‑матрица, закрытая в себе, породившая этот мир, эту Алису, этот текст, и молчащая, как монолиты на картине Дуйе.

Алиса шла по коридору, стены которого были не стенами, а разметкой, как кто‑то взял вселенную и расчертил её мелом на зоны: биологическое, культурное, социальное, психологическое, — и в каждой зоне писал свои правила, свои узлы, свои законы, как хозяйка подписывает банки с вареньем: «Малиновое», «Клубничное», «Биологическое», «Социальное».

Иллюстрация 4. Интенсивность

— Событие, — сказал голос, и Алиса обернулась. Голос принадлежал не Чеширскому Коту и не Гусенице, а самой разметке, линиям на стене, которые заговорили, потому что им надоело быть только линиями, событие есть фигура на фоне повседневной жизни. И форма этой фигуры задаётся изначальной разметкой. В биологическом пространстве событие принимает биологическую форму, в социальном социальную, в психическом психическую. Как если бы Алиса, упав в кроличью нору, принимала форму норы, в биологической зоне становилась телом, в социальной-гражданкой, в психологической-невротиком, а в культурной-персонажем книги.

— Судьба интенций, — продолжила разметка, и линии на стене зашевелились, как черви на рыбалке, — может быть разнообразна. Но всегда имеет стремление к воссоединению с единым.

И разметка вывела на стене четыре стрелки, каждая со своей табличкой:

а) Стать поддерживающим правила. Интенция, которая решает: «Если уж я в форме, то буду держать форму. Буду не той, кого держат, а той, кто держит». Как Мартовский Заяц, который вместо того, чтобы бежать с чаепития, стал его хозяином и теперь сам сажает гостей, сам наливает чай, сам говорит: «Переходи на одно место вправо» и уже не пленник ритуала, а его страж.

б) Разрушить иллюзию в целях слияния с творческим потоком. Интенция, которая говорит: «Форма — это ложь. Разметка — это фантом. Я хочу не держать, а течь». Как Алиса, которая вместо того, чтобы сидеть за столом и пить чай по правилам, разбивает чашку, переворачивает стол и бежит не к выходу, потому что выхода нет, а в поток, который течёт сквозь стены, не спрашивая разрешения у архитектора.

в) Восполнить нехватку творения, дополнить и создать подобное через вовлечённость. Интенция, которая говорит: — Я не одна. Мне не хватает. И тому, чему я не принадлежу, тоже не хватает меня». Как Алиса, которая не разрушает чаепитие и не подчиняется ему, а приносит новый бисквит не потому, что голодна, а потому что стол без бисквита неполон, и она без стола тоже неполна, и только вместе они едины.