Свора: Твой сосед

– Я не просила.

Голос у нее тоньше обычного от дождевого шума, но это не мешает ей показывать зубы.

– Я заметил. У тебя с этим системная проблема.

– С чем?

– С просьбами.

Она щурится, дождевые капли цепляются за ресницы, скатываются по щеке, и я ловлю себя на идиотской мысли, что хочу стереть одну большим пальцем. Не стираю. Я не настолько тупой. Пока.

– Мне не нужна твоя куртка, – отказывается она.

– А мне не нужен твой героический поход до остановки в мокрой водолазке. Мы оба разочарованы.

Олег делает шаг ближе, зонт наклоняется над ней, и я вижу, как Мила едва заметно уходит плечом в сторону. Вот это движение и добивает – не его слова, не его зонт, а это микроскопическое отступление, которое никто, кроме меня, наверное, не заметил бы: не сейчас, не ближе, не так.

Я смотрю на нее.

– Мила.

Она замирает. Не от страха – от звука. От имени в моем голосе.

Я сам слышу, как оно выходит: ниже, чем нужно, с хрипом на согласной, с вибрацией в горле, которую дождь не съедает. Это не «Мил» Олега, мягкое, гладкое, вытертое до удобства. У меня ее имя выходит как вещь, которую опасно держать во рту, но очень хочется.

– Откуда ты знаешь, как меня зовут? – спрашивает она.

Капля висит на краю ее нижней губы. Срывается.

Я заставляю себя смотреть ей в глаза.

– Твой латте-курьер говорит «Мил» чаще, чем моргает.

У Олега в лице почти ничего не меняется. Почти. Улыбка остается, но глаза на секунду становятся пустыми, как дно металлической раковины, обнажившееся, когда сливают воду.

Мила вспыхивает.

– Не называй его так.

– Как? Латте-курьером?

– Он мой друг.

Вот оно. Слово встает между нами, мокрое, аккуратное, правильное. Друг. Я смотрю на нее, и внутри что-то неприятно, глупо, по-мальчишески дергается.

– Я понял. Именно это и бесит.

Она моргает.

– Что?

– Ничего. Куртку надень.

– Ты всегда командуешь, когда не знаешь, что сказать?

– Когда знаю – хуже.

Ее зрачки расширяются – совсем чуть-чуть, как чернила, расползающиеся по мокрой бумаге.

Я делаю шаг к ней. Медленно. Не потому что играю в хищника, а потому что, если подойду резко, она отступит, а если она отступит, я, возможно, сорвусь не туда: в злость, в грубость, в желание поставить ее за свою спину и послать весь мир к черту.

Это красиво только в кино. В жизни – плохая привычка мужчин, которые путают защиту с присвоением.

Она не отступает.

Стоит на первой ступени, подбородок чуть поднят, мокрые пряди прилипли к вискам. Маленькая. Упрямая.

Я набрасываю куртку ей на плечи.

Кожа ложится на нее тяжело, сразу делает ее еще меньше: рукава длинные, плечи широкие, воротник почти касается подбородка, и моя куртка пахнет мной, и это ударяет в голову сильнее, чем должно. На ней моя вещь. Моя кожа. Мой запах у ее горла.

Пальцы сами поправляют воротник, быстро, практично, так я говорю себе, и большой палец задевает мокрые волосы на ее шее.

Она вздрагивает.

Не сильно, не театрально, но я вижу, как по коже под ухом пробегают мурашки, как она на секунду задерживает вдох, как напрягается тонкая связка у горла, и вот тут все становится опасным, потому что между моим пальцем и ее кожей почти ничего: вода, волосы, мокрый край воротника и ее тепло под ним. Я могу провести большим пальцем ниже, под ткань, к ключице, туда, где кожа тонкая и пульс бьется быстро. Могу наклониться и сказать ей на ухо что-нибудь такое, после чего она или ударит меня, или перестанет дышать.

Могу.

И именно поэтому убираю руку. Первым. Почти вовремя.

Она стоит в моей куртке и смотрит на меня снизу вверх, и дождь стучит по козырьку, по асфальту, по ее ресницам, по моей футболке, которая уже липнет к груди. Холодная вода собирается у пояса джинсов, а мне жарко так, будто стою не под ливнем, а перед открытой топкой.

Мила вдыхает. Глубже, чем нужно.

Ее ноздри едва заметно дрожат, губы приоткрываются, и я понимаю до того, как формулирую: она вдыхает ее. Куртку. Мою куртку. Мой запах на себе.

Внизу живота тянет резко, тупо, до злости, член тяжелеет, упирается в мокрую ткань джинсов, и это настолько не вовремя, что хочется рассмеяться, или выругаться, или сесть на байк и уехать, пока мозг еще обслуживает тормоза.

Вместо этого я улыбаюсь одним уголком рта.

– Если будешь так дышать, я решу, что она тебе нужнее, чем мне.

Ее лицо вспыхивает – не розовеет, вспыхивает: щеки, уши, шея под воротником.

– Я просто замерзла.

– Конечно.

Олег открывает рот – я чувствую это боковым зрением раньше, чем слышу.

– Странный жест, – говорит он, и голос у него спокойный, мягкий, но дождь делает края слов жестче. – С такими парнями стоит быть осторожнее, Мил. Они делают это для эффекта.

Мила поворачивает голову. Медленно.

И я вижу момент, когда у нее внутри что-то щелкает, не громко, не драматично, просто позвоночник выпрямляется на пару миллиметров, плечи перестают прятаться под моей курткой, пальцы на ремне рюкзака расслабляются.

– А ты не делаешь?

Тишина. Даже дождь будто на секунду отступает, хотя это невозможно.

– Я просто хотел помочь, – оправдывается он.

Мила смотрит на него.

– Я знаю.

И все. Больше она не говорит ничего, но мне этого достаточно. Она не выбирает меня, не говорит спасибо, не делает шаг ко мне, не смотрит на меня как на героя – она просто перестает быть удобной рядом с ним.

Он переступает с ноги на ногу, зонт качается над ним и роняет с края струйку на ботинок. Смотрит на Милу, на меня, снова на нее, затем вытягивает руку и смотрит на часы.

– Ладно. Мне… мне вообще-то пора, – он поправляет ремень сумки. – Я напишу, Мил.

– Хорошо, – отвечает Мила.

Он кивает еще раз, лишний, и уходит по дорожке, обходя лужи так, будто в них не вода, а кислота. Зонт плывет над кустами, дергается на ветру и пропадает за углом.

Мила не поворачивает головы.

И у меня срывает резьбу.

Потому что, оказывается, иногда человеку достаточно одного «а ты не делаешь?», чтобы захотелось сжечь весь кампус, купить ей сухие носки, сломать кому-нибудь пальцы и не сделать ни одного из этих пунктов, потому что она справится сама.

Я надеваю шлем.

Мила смотрит на мою футболку, прилипшую к груди, на воду, текущую по рукам, по татуировкам, по костяшкам.

– Ты промокнешь.

– Уже.

– Тогда зачем отдал?

– Тебе не идет серый цвет губ.

– Очень смешно.

– Я не шутил.

Она замолкает.

Дождь бьет по шее, по волосам, по лицу, вода стекает в глаза, и я моргаю.

– Как тебя вообще зовут? – спрашивает она вдруг.

Я смотрю на нее через открытый визор.

– Артем.

Она пробует имя беззвучно – губы едва двигаются, округляются на первой гласной, смыкаются на последней, и это движение чужого рта вокруг моего имени проходит по мне так, что я стискиваю руль.

– Почему все зовут Рэм?

– Потому что Санек однажды решил, что Артем звучит как признание в том, что я плачу налоги и ем овсянку.

Она фыркает. Коротко, непроизвольно, носом, и вот этот звук, маленький, живой, ее, попадает мне куда-то под ребра и остается.

– Куртку потом занесешь.

– А если не занесу?

– Тогда у меня появится повод прийти.

– Ты угрожаешь?

– Предупреждаю.

Она сжимает губы, чтобы не улыбнуться, и у нее почти получается.

Я опускаю визор, пока еще могу уехать.

Двигатель рычит, заднее колесо проходит по луже, вода летит веером, и в зеркале я вижу ее на крыльце – маленькая, мокрая, в куртке не по размеру и с моим запахом у горла. И думаю только одно: она осталась в моей коже.

Домой я приезжаю злой. Не на нее. На себя.

Дорога от кампуса на байке двенадцать минут, если без пробок, а после ливня город вымер, и я прохожу все светофоры на зеленый, как по заказу. Мокрая футболка липнет к телу, джинсы тяжелые, ботинки хлюпают при каждом шаге. В подъезде пахнет штукатуркой и дешевым освежителем, «морская свежесть», если морем считать ведро химии.

В квартире стягиваю футболку через голову, бросаю на стул, она падает с мокрым шлепком. Кожа на груди холодная от дождя, но внутри все еще жарко, низко, раздражающе. Джинсы давят – расстегиваю ремень резче, чем нужно. Не помогло. Разумеется.

Перед глазами она в моей куртке. Ее вдох. Пальцы на воротнике. Вода на губах. «А ты не делаешь?»

Запрокидываю голову и смотрю в потолок.

– Черт.

Потолок, как обычно, ничего полезного не отвечает.

Душ – холодный сначала, настолько, что кожа стягивается, мышцы живота сокращаются, дыхание выбивает из груди. Потом горячий, потому что я не мазохист, просто иногда тупой. Вода смывает дождь, дорожную грязь, запах мокрого асфальта. Не смывает ее взгляд.

На кухне варю чай, хотя хочется кофе, но ночь будет длинной, а я и так на взводе. Кружка греет пальцы. Квартира тихая, слишком: за стеной пусто, ее еще нет. Автобус от кампуса идет сорок минут, плюс дождь, и я стою с кружкой в руке и считаю чужие минуты, хотя не имею на это права.

Сажусь за сопромат. Пишу – вернее, делаю вид, что пишу, потому что голова отказывается складывать цифры в уравнения, зато с удовольствием складывает картинки: мокрые пряди на ее висках, нижняя губа с каплей дождя, мурашки на шее под воротником моей кожанки.

Щелчок замка за стеной. Ее замка, тяжелого, стального, моего.

Шаги – быстрые, легкие. Рюкзак стукает обо что-то. Вода в ванной. Тишина.

Она дома.

И от этого знания, простого, бытового, не стоящего ровным счетом ничего, у меня что-то отпускает в грудной клетке, как будто последние сорок минут я не дышал на полную и только сейчас заметил.

Формулы. Эпюры. Изгибающий момент двутавровой балки.

Не помогает.

Потом ее голос. Стрим.

Я уже знаю. Теперь знаю точно. КамиПанда – это она: дерзкая растяжка гласных, смех с хрипотцой, быстрые фразы, которыми она занимает собой пространство целиком. За стеной тысяча человек, донаты, аниме-ушки, голос, который Кир слушает так, будто ему кислород подают через наушник.

А в коридоре утром девочка с глазами в пол и броней в виде безразмерной куртки. Два режима. Одна Мила. Просто в одном она прячется от мира, а в другом кусает его через микрофон.

Я стою на кухне с остывшим чаем и слушаю, как она смеется. Смех проходит через гипсокартон, теряет слова, оставляет ритм, неровный, живой, с маленьким всхлипом на конце.

Пальцы на кружке сжимаются.

Я думаю о том, что она час провела в моей куртке. Что кожа впитала дождь и ее тепло. Что подкладка лежала у нее на плечах. Что воротник касался ее шеи. И что она, скорее всего, не раз подносила его к лицу.

– Великолепно, Артем. Дожил. Заводишься от собственной куртки. Тебе что, пятнадцать?

Она смеется за стеной. Как будто услышала.

Стрим заканчивается около полуночи.

Я слышу последовательность: голос стихает, стул скрипит, шаги, вода в ванной, потом тишина – не сонная еще, рабочая, такая тишина бывает, когда человек стоит посреди комнаты и решает, делать глупость или нет.

Я лежу на кровати в футболке и спортивных штанах, руки за головой, взгляд в потолок. Фонарь рисует желтую полоску на стене. Десять сантиметров, за ними она. И я стараюсь, честно стараюсь не думать, не вслушиваться, не ждать.

Закрываю глаза. Не помогает.

Стук в дверь.

Не в стену. В дверь.

Три коротких удара – неуверенных только на первом, второй и третий злее.

Улыбка сама тянет уголок рта. Вот и глупость.

Встаю. Не спешу, не потому что играю, а потому что, если подойду слишком быстро, она услышит это через дверь, и я не хочу, чтобы она знала, что я ждал.

Открываю.

Она стоит в коридоре. Куртка в руках, на ней домашняя футболка с Тоторо, короткие шорты, босые ноги в резиновых сабо. Волосы влажные у висков после душа, кожа на щеках почти светится.

Она резко протягивает ее мне.

– Забери.

Я смотрю на куртку. Потом на нее.

– Уже?

Ее пальцы сильнее сжимаются на коже.

– Что значит «уже»?

– Думал, вдруг она тебе пригодится.

– В смысле?

Я прислоняюсь плечом к косяку.

– Тебе же нравится запах.

Она застывает. Сначала полностью. Потом по ней проходит волна – от глаз к горлу, от горла к плечам, от плеч к рукам. Пальцы дергаются, будто она хочет кинуть куртку мне в лицо, или в грудь, или убежать вместе с ней.

– Ты невыносимый.

– Ты повторяешься. Но мне нравится, как ты это произносишь каждый следующий раз. По-новому.

– А мне не нравится твое лицо. – Она удивленно моргает, будто слова, которые вырвались, не сходятся с мыслями. – Я хотела сказать, выражение лица.

– Значит, лицо нравится?

– Нет!

– Врешь.

Она вспыхивает.

Вот оно. Огонь. Не тишина, не кивок, не «спасибо, Олег». Она живая, злая, держит мою куртку так, будто это улика против нее самой, и я понимаю, что начинаю проигрывать. Сильно.

Она сует куртку мне в живот.

Я держу.

Она тоже.

Пауза.

Я опускаю взгляд на ее пальцы – тонкие, с короткими ногтями, костяшки белеют от хватки.

– Отпусти.

– Сам отпусти. – И снова это выражение на лице, замешательство от собственных слов.

Голос у нее ровный. Почти. Но пульс на шее бьется быстро, под кожей, у края воротника футболки, маленький удар за ударом, и я смотрю на него дольше, чем надо, и она видит, куда я смотрю, и не прикрывается, и от того, что не прикрывается, у меня темнеет по краям зрения.

– Мила.

– Что?

– Если я сейчас потяну, ты окажешься ближе.

Она смотрит мне в глаза. И не отпускает.

Воздух в коридоре густеет. Лампа над лифтом гудит, где-то этажом выше хлопает дверь, по трубам проходит вода – все далеко, неважно.

Я тяну. Чуть-чуть.

Кожа скрипит в наших руках.

Она делает шаг вперед. Почти случайно.

Теперь между нами меньше ладони. Ее пальцы все еще на коже, мои —чуть выше ее, и я чувствую тепло ее рук не прикасаясь, и от нее пахнет шампунем, зубной пастой и тем нервным жаром кожи, который появляется, когда человек делает то, чего боится и хочет одновременно.

Она поднимает лицо.

Я смотрю на ее рот. Нижняя губа чуть влажная – она провела по ней языком, пока шла по коридору, наверное, или только что, я не видел, и это бесит.

Она видит, куда я смотрю. Я вижу, что она видит.

Ее дыхание сбивается, тихо, но рядом со мной тихого не бывает, и я слышу, как воздух цепляется у нее в горле, как она втягивает его через приоткрытые губы и не сразу выпускает.

Внутри все собирается в одну короткую, злую команду: ближе.

Рука хочет отпустить куртку и лечь ей на талию. Не грубо. Пока не грубо. Просто почувствовать, какая она под ладонью, тонкая, теплая, живая. Потом выше, под лопатку, притянуть, проверить, какой звук она издаст, когда поймет, что между нами больше нет воздуха.

Я не двигаюсь.

Только спрашиваю:

– Стоп?

Она моргает. Слово попадает в нее, как камень в воду, и круги расходятся по лицу: непонимание, злость, смущение, что-то горячее под ним.

Она шепчет:

– Не знаю.

И я отпускаю куртку сразу. Шаг назад – резкий, такой, что спина ударяется о косяк. Боль проходит по лопатке, хорошая, конкретная, нужная, возвращающая в реальность.

Она стоит с курткой в руках и смотрит на меня так, будто я ее толкнул. Может, так и есть. Не телом. Хуже.

– Ты издеваешься?

– Нет.

Голос выходит ниже, чем я хотел. Грубее.

– Тогда почему?

Я смотрю на нее. Без защиты.

– Потому что твое «не знаю» для меня звучит как «не смей». И я, как ни странно, слушаю.

Она открывает рот. Закрывает.

В коридоре снова гудит лампа. Желтый свет цепляется за ее волосы, за голые колени, за скомканную кожу куртки в ее руках. Я провожу языком по внутренней стороне губы и ловлю себя на этом – почти кусаю.

Черт.

Она замечает. Зрачки расширяются.

И вот это уже нечестно.

– Не стой так близко, – говорю тише, – если хочешь, чтобы я оставался приличным.

Это правда. Не вся. Вся звучала бы так: я хочу тебя настолько, что джинсы стали пыткой; хочу услышать, как ты перестанешь спорить на середине фразы; хочу прижать тебя к этой стене и смотреть, как ты решаешь – убежать или остаться; хочу, чтобы ты сама сказала «да», четко, зло, без дрожи, и тогда мне уже никто не поможет.

– Я очень стараюсь, Камилла.

Глава 14. Мила: Приглашение

Моё имя бьёт наотмашь. Не паспортное, стерильное, из ведомостей деканата, а его «Камилла», сказанное низко, хрипло, так, будто он пробует его на вкус и ему нравится. Внутри всё сжимается в тугой, дрожащий узел. Я больше не могу держать эту куртку. Не могу стоять так близко, вдыхая его запах.

Резко впихиваю кожу ему в грудь. Отпускаю сразу, словно она раскаленная.

— Вот. Доволен?

Он ловит её легко, прямо на лету.

— Нет.

Теряюсь. Заготовленная злость даёт сбой.

— Что?

— Не мёрзни.

Его взгляд опускается ниже, скользит по моим голеням, и там, где он проходит, кожу стягивает холодом. Мурашки бегут частой, предательской волной. В коридоре просто сквозняк, говорю я себе.

Набираю в грудь воздух, чтобы сказать какую-нибудь колючую глупость, защититься, но где-то за углом утробно лязгает механизм лифта. Кабина ползёт вверх.

Магия рассыпается. Это просто подъезд. Чужие двери. Сейчас кто-то выйдет и увидит нас. Увидит меня, растрепанную, в коротких шортах, замершую перед соседским парнем.

Делаю полшага