Развод с предателем. Ты не получишь деньги моего сына!

Петя дергался, когда я готовила укол. Пришлось отложить ампулу и успокоить его, иначе не удержать. У меня дрожали пальцы. В госпитале я ругалась на коллегу за такую дрожь: отойди, дай сделать. Сейчас отходить было некому. Только я знала, что нужно сыну, и должна была остановить собственные слезы.

Игорь стоял в дверях кухни и смотрел. Мне нужна была вторая пара рук, а он ждал, пока я попрошу. Или пока сама справлюсь — я не знала. Лампа горела за его плечом; у кровати было темно. Петя выгибался у меня на руках, и я чуть не выронила ампулу. — Отойди от света, — сказала я. — Мне не видно.

Вытерла щеки рукавом. Сын дернулся еще раз, и плакать стало некогда. В госпитале я не спрашивала, готова ли к следующему больному. Брала то, что требовалось, и работала. Сейчас больным был Петя. Поэтому нужно было особенно тщательно сделать все знакомые движения.

— Дай мне стерильные салфетки и спирт, — мой голос прозвучал чужим, металлическим и ровным. Я не смотрела на него. Я смотрела на место укола. — Помоги удержать его спокойно. Не сжимай. Я скажу, когда можно отпустить.

Игорь взял салфетки из набора на столешнице. Я сама собрала его, пока сын дремал: ничего искать сейчас не придется. Майор подошел, помог придержать Петю. Рукав футболки поднялся выше, я увидела свежие ссадины. Только что царапали, еще и корки нет. — Так держать? — спросил он. Кивнула, следя за сыном. От Игоря пахло хлоргексидином. И порохом — теперь я узнала этот запах. Очень хотелось спросить, что он делал перед тем, как нашел нас. После укола спрошу. Сейчас главное — не дернуться вместе с Петей.

Петя вскрикнул от укола. Я придержала ватку, посмотрела на Игоря: можно отпустить. Сын перестал вырываться, прижался к одеялу. От него еще шел жар, но я хотя бы сделала то, ради чего пыталась собрать себя последние минуты.

— Двадцать минут, и температура упадет, — сказала я, отводя взгляд от его рук. Он нам помог. Сейчас я могла думать только об этом.

До конца ночи слушала его дыхание. Засыпала на несколько минут и вскакивала, проверить лоб. Когда Петя уснул спокойнее, вышла на крыльцо. Нужно было хотя бы умыть лицо снегом. Дорожку к дому уже замело; теперь даже наши следы выглядели так, будто нас здесь не было.

Игорь курил возле двери. Подошла и стала сбоку, чтобы дым не летел на меня. Он так и смотрел во двор, но сигарету отвел в сторону.

— Сколько ты знаешь о том, кто такие «охотники» Дмитрия? — спросил он тихо. Я еще не успела придумать, как спросить его сама.

Я посмотрела на свои руки. На них остались мелкие царапины от ногтей Пети. — Только то, что видела своими глазами, — ответила я честно. — Что они пришли за нами. Что Дмитрий приказал увести нас в безопасное место, которое оказалось лесом. Больше ничего. Ни имён, ни планов. Я не знала о его связи с Ларисой, пока не услышала их разговор. О фонде моего отца я слышала только обрывки. До этой ночи я вообще не верила, что Дима способен нас убить. Пять лет верила ему.

Игорь затянулся. Дым вырвался из его ноздрей, смешиваясь с паром дыхания. — Твой отец владел фондом, Анна. Не заначкой на книжке, фондом. Дмитрию нужен доступ к этим деньгам. Пока мать Пети ты и распоряжаешься ты, он его не получит. Значит, будет добиваться, чтобы тебя отстранили. Или чтобы тебя не стало. Игорь докурил, растер окурок о край крыльца. — Он называет тебя буфером. Между собой и теми, кто может проверить документы.

Он повернулся ко мне. Я приготовилась слушать, где безопаснее работать и как вывезти сына. — Здесь тебя пока не отдадут ему, — сказал он. — Я это обещаю. Но без меня за ворота не выходи. Мне хотелось услышать другое обещание: что Петя больше не будет мерзнуть. Я отвернулась к двери.

Утром на кухне пришлось сначала протереть стол. В шкафу была пачка хлопьев, банка тушенки и сухари. Плита зажигалась плохо, чайник я сполоснула от накипи. Но воду нагреть получилось. Можно было сделать Пете завтрак.

Взяла алюминиевую кружку и поймала себя на том, что мне стыдно ее ставить на стол. В квартире был итальянский сервиз — сейчас я охотно отдала бы его за молоко. Ничего. Выбрала тарелку, вымыла, положила кашу. В дальнем углу шкафа нашлись консервированные ягоды. Подстелила грубую льняную салфетку, чтобы тарелка не ехала по столу. Петя всегда выбирал красные ягоды первым. Я оставила три на краю тарелки, поближе к нему. Здесь была чужая посуда и чужая кухня, но это о нем я еще помнила.

Когда я принесла кашу в комнату, Петя уже сидел, потирая заспанные глаза. — Мама, вкусно? — спросил он. — Очень, — улыбнулась я. И впервые за двое суток эта улыбка не была натянутой маской.

В дверь постучали. Три коротких удара, затем пауза, затем два длинных. Игорь открыл сам. Вошли двое мужчин в камуфляже. Один протянул папку. — Документы готовы. Пропуск на базу береговой охраны. Гражданский персонал, категория «медсестра». В открытом списке сотрудников вы будете под «К.». Полные данные остаются у кадровика.

Пропуск лежал на столе, и я никак не могла заставить себя взять ручку. Работать на военной базе. Опять проходная, чужие распоряжения, люди, знакомые с Дмитрием. Но жить на чужой еде тоже нельзя: сегодня хватило каши, завтра Петя попросит молока. Игорь смотрел на неподписанную строчку. Я потянула бумагу к себе.

— Подписывайте, — сказал Игорь, глядя поверх голов охранников прямо на меня. В его голосе не было просьбы. Было приказание.

На ручке засохли чернила; первую букву пришлось обвести. «Анна К.». В списках — буква вместо фамилии, в кадрах — полные данные. Слишком маленькая разница, чтобы не узнать меня в коридоре. Подписала и отдала лист. Можно бояться сколько угодно, но на смену все равно надо будет выйти.

После ухода охранников я осталась одна в прихожей. Нужно было переодеться. Игорь дал мне форму сиделки: серая халатная ткань, жесткие брюки, резиновые сапоги. Я залезла в куртку, которую носила ночью, чтобы найти карман для ключей, и мои пальцы наткнулись на что-то бумажное.

Записка. Почерк неровный, торопливый, наспех нацарапанный карандашом: «Они ищут тебя. Не выходи одна. Доверяй только тому, кто стреляет первым.»

Почерк я не узнала. Подписи тоже не было. От бумаги пахло сигаретами Игоря. Если писал он, почему не сказал вслух?

Печка потрескивала. Записка лежала у меня на ладони, а Игорь был в другой комнате. «Не выходи одна». Вчера я сама просила о помощи; сегодня помощь уже указывала, когда мне выходить из двери. Только бы снова не привыкнуть спрашивать разрешения на все подряд. Пете это уже однажды едва не стоило жизни.

Слова я запомнила. Саму записку бросила в печку. Угол загнулся, потом бумага вспыхнула. Я стояла, пока не перестали различаться буквы: носить с собой такое предупреждение не хотела.

Я буду работать. А он пусть выполнит обещание.

У зеркала поправила ворот серого халата. Узел волос тянул кожу у висков; ослабила его немного. Лицо было бледное, как после самой тяжелой смены. Знакомое лицо. Я еще могла с ним работать, держать иглу, говорить с больными. Пока это получалось, Дмитрий меня не списал.

За окном ничего не было видно, снег забил стекло. Я сначала решила, что гудит в трубе. Потом звук стал ближе, отчетливее. Вертолет. Посмотрела на Игоря: он тоже услышал.

Игорь вышел из комнаты, услышав шум. Он посмотрел на окно, потом на меня. Его челюсть сжалась. — Надень шапку, — бросил он резко. — Мы уходим. Сейчас.

Глава 5

Вертолет оказался своим: Игорь отвел нас к берегу, дождался посадки и вернул домой после проверки. Ночью Петя закричал. Я уже сидела возле него, когда поняла, что он проснулся. Обняла, потрогала лоб — горячий. Он цеплялся за рубашку так, что нельзя было отодвинуться и взять термометр.

— Мама… там… там стоит… — прошептал он, тыча пальцем в темноту за окном спальни.

Посмотрела в окно. Яблоня. Ветки раскачивались и задевали стекло, а Петя видел в них человека. Я показала ему ствол, проследила пальцем по ветке. Нужно было говорить спокойно. После той ночи я и сама могла принять дерево за охранника, особенно если слышала стук.

— Это ветки, солнышко. Видишь, они к дереву идут. Гладила его по спине, пока он не перестал цепляться за рубашку. Можно было наконец поправить пижаму, прикрыть вылезшую из-под одеяла ногу. — Смотри, снег идет. Он засыпает все следы. Никто не сможет найти нас.

Петя уснул, а я так и сидела на краю кровати. Ветки снова стукнули по стеклу. Хотелось поверить собственным словам про снег, который заметет следы, но я видела колею во дворе. Машина найдет дом и без следов. Слушала сына и старалась различить за стеной любой звук, который не принадлежал ветру.

На кухне Игорь варил кофе. Футболка, голые руки — я еще мерзла даже в халате. Он не обернулся. Подошла к столу, надеясь, что не начнет спрашивать, как мы спали. По мне было видно, как.

Он снял кофе с плиты и все-таки спросил: — Что ты услышала ночью?

Держалась за спинку стула, чтобы он не заметил, как дрожат пальцы. Рассказать про окно? Что рассказывать — старую яблоню? Мне страшно было произнести это вслух: тогда я выдержала лес, а теперь меня пугают ветки. Он ждал ответа, и я выбрала самый короткий.

— Просто ветер, — выдавила я, опуская взгляд на свои руки. — Деревянные рамы старые, они скрипят.

Поставил кружку передо мной. Я вздрогнула от стука и рассердилась на себя: даже кофе нельзя получить спокойно. Игорь посмотрел на мое лицо. Он задержал взгляд на моих пальцах, вцепившихся в стул. Я ждала нового вопроса. Вместо этого он придвинул кружку ближе, развернув ручку ко мне.

— Пей, — коротко бросил он и вышел во двор.

Кружку пришлось поставить на стол — ладони жгло. Я не допила. Сидеть и слушать дом больше не могла; в корзине лежали простыни, которые надо было развесить. Проветрятся на морозе, досушу потом в комнате. Это было обычное дело, и меня почти злило, как сильно мне сейчас требовалось обычное дело.

С корзиной вышла на крыльцо. На веревке еще висели прищепки; пальцы сразу озябли, пока я их разжимала. Первая простыня повисла косо. Поправила, развернула вторую. Ветер хлопал мокрой тканью мне по рукам, и я старалась закончить быстрее.

И тут я услышала это.

Мотор. Со стороны дороги к базе, там, где между деревьями оставался просвет. Обычная машина могла бы проехать быстро. Эта сбавила ход, и звук не уходил. Я придержала простыню, чтобы она не хлопала.

Простыня выскользнула и легла в снег. Я не подняла ее. За деревьями мелькнули фары, черный бок внедорожника. Далеко, около полумили от забора, но повернуть он мог сюда. Я стояла с прищепкой в руке и смотрела, не загорятся ли вторые фары за ним.

Внедорожник остановился и выключил фары. Если это люди Дмитрия, они уже видели, что в доме кто-то есть. Я не могла разобрать лица через деревья.

Отступила к двери, стараясь не делать резких движений. Если наблюдают — пусть думают, что замерзла. Вошла и задвинула засов. Мотор стал тише. Постояла у двери: если поедет во двор, я услышу раньше, чем увижу машину.

***

На смене перепроверяла даже обычные перевязки. Шаги за дверью — и снова нужно найти место, на котором остановилась в назначении. Коллегам старалась в глаза не смотреть: вдруг знают, кто ездил возле дома. К обеду шея болела, как после целой ночи на неудобной подушке.

В обеденный перерыв я зашла в кладовую, чтобы переодеть форму. Дверь тихо скрипнула. Я вздрогнула, обернувшись. За мной стояла Катя, моя единственная подруга еще со времен медицинского училища. Её лицо было бледным, губы были искусаны до крови.

— Анна, — прошептала она, запирая дверь изнутри. — Ты должна уйти. Сейчас.

— Что случилось? — мой голос сорвался.

— Капитан Волков был сегодня в архиве, — быстро заговорила она, глядя мимо меня, боясь встретиться со мной глазами. — Он требовал данные по без вести пропавшим за последние две недели. Он искал тебя. И он знает про Петю. У него есть фото мальчика, сделанные три дня назад. Он знает, что ты жива, Анна. И он знает, где тебя искать.

Значит, Дмитрий знает. Я слушала Катю, но уже представляла нашу дверь, Петю на кровати, незнакомую машину у забора. Госпитальный архив. Люди, которым я вчера отдавала ключ от шкафа с лекарствами. Кто из них сообщил ему о нас? Нужно вернуться к сыну, а выяснять имена потом.

Я схватила свою куртку, забыв про сумку, про документы. — Спасибо, — выдохнула я и выбежала из кладовой. Сердце колотилось так, что боль отдавала в висках. Я не могла оставить Петю одного. Ни на минуту. Даже с охраной Игоря. Потому что охрана тоже могла быть куплена. Или просто не успеть.

***

До дома добралась за двадцать минут. Ни одного звонка за дорогу не дождалась. Открыла дверь, сразу позвала Петю. Он не ответил. Захлопнула за собой и пошла в гостиную.

Игорь сидел на полу и собирал автомат. Детали были разложены возле колена, на столе — патроны и тряпка со смазкой. Я остановилась, не наступить на пружину. Если он возится с оружием сейчас, значит, ждать придется не только разговоров.

— К нам едут гости, — сказал он, даже не подняв головы. Голос был ровным, почти скучным. — Трое. На черных джипах. Уже у ворот.

Он сказал «у ворот», и я посмотрела на сумку возле стены. Нас еще можно вывезти. — Мы должны уйти! — закричала я, метаясь по комнате. — Прямо сейчас! В лес! Я знаю тропу, я видела карту!

Потянулась за сумкой, но Игорь перехватил запястье. Я дернулась, он шагнул ближе, прижал меня к стене. Больно не было, зато взять вещи я уже не могла.

— Сядь, — приказал он. Не попросил. Приказал. — Ты не понимаешь! Они убьют нас! — я пыталась вырваться, но его сила была абсолютной. — Никуда не пойдем. Он смотрел на меня, пока я пробовала высвободить запястье. — Они найдут нас везде. А если мы убежим, они скажут, что мы похитители. Что я забрал жену офицера. Тебя посадят. Петю отправят в детский дом. А меня объявят дезертиром.

Он отпустил мою руку, и я осела на пол, тяжело дыша. — Они хотят войны, — добавил он тихо. — Я дам им войну. Но на моих условиях.

В этот момент в дверь позвонили. Звук колокольчика прозвучал как приговор.

Игорь подошел к двери, поправил футболку, сделал нейтральное лицо. Открыл.

На пороге стояли трое мужчин в дорогих пальто. Один из них, высокий, с гладко зачесанными волосами и улыбкой акулы, протянул визитку. — Добрый день, майор. Меня зовут Сергей, я частный детектив. Капитан Волков передавал привет вашей жене. Есть ли возможность убедиться, что Анна Сергеевна чувствует себя хорошо? Нам важно знать, что с наследником всё в порядке.

Его взгляд скользнул поверх Игоря, пытаясь рассмотреть интерьер дома. Жадный, оценивающий взгляд.

Игорь не взял визитку. Он держал дверь приоткрытой ровно настолько, чтобы за его плечом нельзя было увидеть меня. — Анна занята, — произнес он холодно. — А капитану передай, что море шумит громче, чем его амбиции. И что следующий визит будет последним для твоих клиентов.

Дверь захлопнулась перед носом улыбающегося мужчины. Щелчок замка. Тишина.

Но я видела. Сквозь щель в заборе, через мутноватое стекло окна, я видела, как детектив достал телефон и сделал несколько снимков фасада дома. Документирование. Сбор доказательств. Или подготовка почвы для вторжения.

***

Дождалась, пока за деревьями перестал шуметь мотор, и повернулась к Игорю. — Почему ты не вызвал полицию?! — я орала на Игоря, топая ногами. — Почему мы сидим здесь, как мишени?! Ты хоть понимаешь, что они могут вернуться с оружием?!

Он подошел, пока я еще кричала. Близко — мне пришлось поднять голову. На футболке пахло табаком. Я хотела толкнуть его, уйти к сыну, но стояла. От близости становилось теплее, и это злило: я ведь пришла с ним спорить.

Положил ладони мне на щеки. Я сначала потянула голову в сторону, потом посмотрела на него: только пусть перестанет говорить приказами. — Полиция здесь куплена, — произнес он низким, грудным голосом. — Если мы уйдем сейчас, они убьют Петю в дороге. Или заявят, что ты похитительница. Мы ждем. Пока они не сделают первый шаг.

— Какой первый шаг? — всхлипнула я, чувствуя, как слезы текут по его пальцам.

— Шаг, который нельзя объяснить законом. Шаг, который отправит Дмитрия за решетку навсегда.

Он собирался ждать преступления. Со мной и Петей в этом доме. Смотрела на него, на большие пальцы возле моих скул, и хотела спросить: а если он не успеет? Если первый шаг Дмитрия окажется последним для сына? Сказать не смогла. От этой мысли сводило живот, и я оттолкнула его руки от лица.

Ночью лежала возле Пети. Он спал, я то накрывала его, то снова раскрывала проверить, не вспотел ли. В трубах выл ветер; я ждала паузы, чтобы услышать двор. Спать после этого разговора не получалось.

Игорь стоял в дверях спальни. В руке он держал телефон. Экран светился в темноте, освещая его угловатое лицо жестким синим светом.

Я посмотрела на экран. Сообщение от неизвестного номера, но я знала, кто это.

«Я знаю, где вы. Сдавайся, или я сожгу этот дом вместе с ним».

Я подняла глаза на Игоря. Он не выглядел испуганным. Он выглядел голодным.

Глава 6

В подвале Игорь дал мне шерстяные перчатки. Пальцы на них были протерты — он сказал, для работы удобнее. Из-под стола выкатил ящик. Ампулы без этикеток, старая марля, на скальпелях ржавчина. Я не притронулась. Сначала придется выбрать то, чем вообще можно пользоваться. — Нужны руки, которые не дрожат, — сказал он. — Сможешь? — Стерильное найду — смогу. Он посмотрел на ящик и не стал возражать.

Петя сидел у стены в пальто. Не просил снять, хотя расстегнуть пуговицы давно умел. Смотрел на меня, хныкал. Я хотела подойти, но раненый боец уже стоял возле стола. Прижимал повязку к боку; под пальцами выступала кровь. — Подожди, сынок. Сейчас помогу и подойду к тебе. Отвернулась к бойцу, осторожно сняла край повязки. Пальцы еще плохо слушались после улицы. Когда взяла иглу, Петя всхлипнул. Я чуть не повернулась вместе с рукой. Положила инструмент, прежде чем идти к нему. На секунду отложила бинт и обняла его свободной рукой. Он ткнулся мокрым лицом мне в шею. — Тише, сынок, — прошептала я ему в ухо, прежде чем вернуться к перевязке. Голос звучал чуждо, сухо. — Мы здесь чужие. Если зашумишь — нас выгонят. А на улице минус двадцать.

Боец зашипел, когда я убирала старую ткань. Подождала, пока перестанет дергаться, закончила перевязку. Держится. Спина ныла, зато можно было выпрямиться. Игорь стоял возле лестницы. Смотрел то на меня, то на сына — я уже сама следила, не начинает ли Петя плакать опять. На дне ящика лежала ампула с буквой «Д». Я наклонила ее к лампе. Такую Дмитрий доставал из домашней аптечки, когда объявил, что у меня был выкидыш. Никакой беременности не было, но он уверял, что мне нужно успокоиться. После его укола я уже не могла спорить. Помнила и эту букву, и прозрачную жидкость. Мне хватило буквы на стекле, чтобы вспомнить тот укол. Рукав сползал с плеча, Дмитрий держал запястье и говорил: «Для нервов». Сейчас я стояла в подвале, возле меня был другой мужчина, но я все еще чувствовала его пальцы. Сглотнула. Даже слюна казалась горькой. Он называл это «заботой». Называл «успокоительным для нервов». Поднялась с ампулой в руке. Стекло ударилось о бетон и брызнуло осколками. Петя притих. Я сразу пожалела, что сделала это при нем, но подбирать ампулу уже было незачем. На бетоне осталось мокрое пятно. Осколки были видны даже в этом тусклом свете. Игорь подошел и остановился прямо перед ящиком. Я закрыла ему проход. Слышала, как он вдохнул, готовясь говорить, и сжала кулаки. Не хотела, чтобы он увидел, как у меня дрожат пальцы. — Ты хочешь убить меня или себя? — спросил он тихо. Я посмотрела на осколки, потом обратно на него. Игорь стоял слишком близко. Захотелось отступить, но за спиной был ящик, возле стены — сын. Заставила себя остаться на месте. Пусть спрашивает. Оказывается, можно смотреть мужчине в лицо и не подбирать заранее извинение. — Я хочу жить, — ответила я, и мой голос не дрогнул. — И я знаю, как ты это делаешь. Через кровь и холод. Он усмехнулся. Я еще ждала, что выгонит из подвала, но он полез в карман. Он вынул связку ключей и бросил мне. Поймала, хотя пальцы еще дрожали. Теперь он разрешал брать лекарства, за которые я отвечала сама. Я зажала самый большой ключ в ладони и стала слушать внимательнее. — Аптечка гарнизона открыта для тех, кто умеет считать дозы. Не ошибись.