После точного ответа

— Зарплата сильно меньше? — спросил Сергей.

Анна назвала сумму. Он автоматически посчитал. Аренда. Перелёты. Накопления.

— Руководитель кто?

Она сказала фамилию. Сергей уже потянулся к телефону, чтобы найти публикации. Остановился, положил телефон на стол экраном вниз.

— Пап?

— Да.

— Ты опять завис.

— Думаю.

— Вот поэтому я пришла.

Сергей посмотрел на неё.

— Почему?

— Потому что ты умеешь это разложить.

— А если не разложу?

— Тогда зачем ты мне?

Она сказала это шутливо. Сергей улыбнулся. Но фраза осталась и легла рядом с той, с карточки.

Тогда зачем ты мне?

Анна сама пришла за его способом думать. Сама просила. Сама доверяла. Если он теперь демонстративно откажется помогать только из-за теста, это тоже будет решением за неё — просто другого типа, обиженного и показного. Он и здесь мог промахнуться.

— Давай так, — сказал Сергей.

Анна ждала.

— Я могу задать вопросы.

— Давай.

— Но не буду говорить, какой вариант считаю лучше.

Она нахмурилась.

— Почему?

— Хочу попробовать.

— Что попробовать?

— Неважно.

— Пап.

— Хорошо. Хочу понять, смогу ли я помочь тебе не выбрать мой вариант.

Анна несколько секунд молчала.

— Ты уже знаешь свой вариант?

— Да.

— Какой?

Сергей рассмеялся.

— Нет.

— Ну пап.

— Ты хотела совет.

— Да.

— Вот.

— Это издевательство.

— Возможно.

Она тоже рассмеялась. Напряжение ушло. Ненадолго.

— Хорошо, — сказала Анна. — Спрашивай.

Сергей спрашивал. Не о финансировании сначала.

— Что в этой работе такого?

Анна начала отвечать. Сначала как на собеседовании: задача, данные, научная группа. Потом проще. Ей было интересно. Давно. В текущей компании она всё чаще делала продуктовые вещи и всё меньше настоящей науки. В Новосибирске можно было три года заниматься одной трудной проблемой.

Пока она говорила, лицо у неё менялось, теплело, и Сергей смотрел на это лицо и думал, что вот сейчас видит не результат ни одного своего решения, а её саму, отдельную, которую он на самом деле знает хуже, чем думает.

— А чего боишься?

— Что всё развалится через год.

— Ещё?

— Что буду одна.

— Ещё?

— Что вернусь и окажется, что отстала.

— Ещё?

Анна помолчала.

— Что останусь и потом буду всем объяснять, почему это было разумно.

Сергей поднял глаза. Она тоже поняла, что сказала.

— Вот, — тихо сказал он.

— Не начинай.

— Я ничего.

— У тебя лицо.

— Лицо имеет право.

Она улыбнулась. Сергей не открыл ноутбук.

* * *

Разговор длился два часа. Чай давно остыл в обеих чашках. За окном погасли соседние окна, одно за другим.

Иногда он забывался. Начинал:

— Если посмотреть объективно...

Останавливался. Анна один раз сказала:

— Нет, договори.

Он договорил. Иногда она сама спрашивала:

— А ты что думаешь?

Сергей отвечал:

— Я думаю, это рискованно.

— Насколько?

— Сильно.

— Ты бы поехал?

— Нет.

Она кивнула. Это было честно. Потом спросила:

— Ты хочешь, чтобы я осталась?

Сергей подумал по-настоящему. Впервые за вечер отделил одно от другого — то, что считал правильным, и то, чего хотел.

— Да.

— Потому что считаешь это правильным?

— И поэтому. И потому что ты рядом. И потому что, если ты уедешь, я останусь в этой квартире совсем один, и я этого боюсь. Это к делу не относится. Но ты спросила.

Он никогда раньше не говорил ей такого. Слова вышли ровные, почти инженерные, и от этого — тяжелее.

— Вот это уже честнее, — сказала Анна тихо.

Он почувствовал укол.

— Я раньше врал?

— Нет. Просто вторую часть обычно прятал внутри первой. И я слушала первую.

Сергей хотел возразить. Не стал.

Поздно вечером Анна встала.

— Я всё равно не решила.

— Хорошо.

— Раньше к этому моменту у меня уже было бы решение.

— Моё?

Она надела куртку.

— Не знаю.

— Честно?

— Честно.

У двери остановилась.

— Пап.

— Да?

— Ты правда думаешь, что был плохим отцом?

Сергей посмотрел на неё — на серые с зеленью глаза Галины, на свои собственные руки, которые она унаследовала.

— Нет.

Анна кивнула.

— Я тоже.

— Тогда зачем всё это?

Она пожала плечами.

— Может быть, чтобы перестать отвечать на неправильный вопрос.

И ушла. Дверь щёлкнула, лифт увёз её вниз. Сергей долго стоял в прихожей, в наступившей полной тишине, слушая, как в квартире тикает то, что всегда тикало, и чего он обычно не слышал.

Потом пошёл к столу. Открыл верхний ящик. Достал карточку.

ВЫ ХОРОШИЙ ОТЕЦ.

Он перевернул её. На обратной стороне ничего не было. Он почему-то ожидал, что будет.

* * *

Через два дня Анна позвонила.

— Есть минутка?

— Да.

— Я, кажется, решила.

Сергей почувствовал, как тело уже приготовилось к ответу — как рука перед тем, как поймать.

— И?

— Не скажу пока.

— Тогда зачем звонишь?

— Хочу проверить одну вещь.

— Какую?

— Что ты скажешь.

Он закрыл глаза.

— Смешно.

— Нет. Серьёзно.

— Анна.

— Я всё ещё сомневаюсь. И если ты сейчас скажешь «езжай», я, возможно, решу, что ты специально толкаешь меня в свободу. Если скажешь «останься», я решу, что тест был прав.

— Отличная система.

— Я знаю.

Они оба молчали. В трубке был слышен её город — далёкий гул, чужая улица под её окном.

— Так что мне делать? — спросила Анна.

Сергей знал ответ. Не абстрактно. Не «зависит». Знал. Остаться. Это было разумнее. Безопаснее. Финансово лучше. Карьерно не хуже. С научной точки зрения — спорно. Через три года могла появиться такая же возможность. А могла не появиться.

Он видел доводы. Мог разложить за пять минут. И знал, что если разложит — она послушает, и уедет домой, и через неделю останется, и это снова будет он, надевший на её выбор свою форму.

Анна ждала. Сергей услышал собственный голос заранее, готовый, разумный:

«Я ничего не решаю за тебя. Но если смотреть спокойно...»

Он почти произнёс. Слова уже были во рту, тёплые и привычные, как своё имя.

Вместо этого сказал:

— Не знаю.

Тишина.

— Ты?

— Я.

— Пап, серьёзно.

— Серьёзно.

— Ты же всегда знаешь.

— Вот именно.

Анна засмеялась. Потом затихла.

— И что мне теперь делать с тобой?

— Не знаю.

— Второй раз за минуту.

— Рекорд.

Они снова помолчали. И в этом молчании Сергей вдруг понял, чего оно ему стоит: не знать — при том, что он знал; держать язык за зубами не из мудрости, а против всей своей природы, всей выучки, всей любви, которая тридцать лет умела только одно — раскладывать и оберегать. Это было похоже на то, как отпускаешь деталь, которую держал слишком крепко, и она наконец встаёт на место сама.

Он хотел добавить: «Но если спросишь моё мнение...» Не добавил.

— Хочешь, — сказал он, — я просто послушаю?

На другом конце было тихо. Так тихо, что он слышал её дыхание за три тысячи километров.

Потом Анна сказала:

— Да.

И начала говорить.

А Сергей слушал — по-настоящему, ничего не считая, не готовя ни одного ответа, — и это оказалось самым трудным, что он делал за неё за всю жизнь.

3. День без свидетелей

В три минуты первого Кирилл Мартынов проснулся от вибрации телефона.

Он не сразу понял, что именно разбудило. Телефон полз по тумбочке короткими толчками, задевая стакан с водой, и стекло тонко звенело в темноте. На экране было системное уведомление, которое он видел у других людей десятки раз и ни разу — у себя.

НАЧАЛСЯ ВАШ ДЕНЬ НУЛЕВОЙ АТРИБУЦИИ.

Окончание: 24:00.

Ниже — знакомая памятка.

В течение периода окружающие воспринимают вас и ваши действия обычным образом. После завершения периода причинная атрибуция ваших действий в памяти других лиц станет нестабильной.

Ещё ниже, мелко:

Юридически значимые события фиксируются сертифицированными автоматическими системами. День нулевой атрибуции не освобождает от ответственности.

Кирилл прочитал два раза. Потом третий. Свет экрана резал глаза, и цифры плыли.

В комнате было темно. Пахло остывшей квартирой и вчерашним ужином, который он поленился убрать. На соседней подушке никого не было уже два года, и это почему-то показалось удобным. Не нужно будить. Не нужно объяснять.

Он сел на кровати, спустил ноги на холодный пол.

У каждого нулевой день случался один раз после тридцати. У кого-то в тридцать один. У кого-то в шестьдесят. У его бывшей жены был три года назад. Она провела его дома, заказала пиццу и потом сказала:

— Я не хочу узнавать, кем окажусь, если мне дадут день без последствий.

Кирилл тогда поправил:

— Последствия остаются.

— Ты понял.

Он понимал. Сейчас — ещё лучше.

В школьных памятках детям объясняли просто: человека никто не забывает, событие никто не забывает, но после полуночи люди перестают устойчиво помнить, кто именно это сделал, если сделал человек в свой нулевой день.

Можно помнить: Кирилл был в комнате. Можно помнить: в комнате кто-то разбил чашку. И не уметь удержать: чашку разбил Кирилл. Записи тоже не возвращали устойчивого авторства: лицо и действие можно было увидеть, но связь между ними снова начинала распадаться, как узел на мокрой леске.

Кирилл открыл контакты. Просто чтобы смотреть на имена.

Первым в голове возник Леонид Павлович Грачёв. Даже не бывшая жена. Не сосед сверху, который четыре года сверлил по воскресеньям. Не двоюродный брат, занявший деньги и переставший звонить.

Грачёв.

Кирилл почти улыбнулся в темноту. Конечно.

Он лёг обратно. Закрыл глаза. Через минуту открыл. За окном горел один жёлтый фонарь, и по потолку медленно ходила тень голой ветки. Спать уже не хотелось.

* * *

Утром он решил проверить не правило — правило проверили миллионы людей до него, — а ощущение.

В кофейне перед офисом пахло горячим молоком и жжёным сахаром, шипела паровая трубка. Впереди стояла женщина с ребёнком. Ребёнок долго выбирал между булкой с корицей и шоколадным круассаном, привставая на носки, чтобы заглянуть за стекло витрины.

Женщина сказала:

— Один.

— Тогда круассан.

Через секунду:

— Нет, булку.

Бариста ждал, держа щипцы. Кирилл обычно раздражался бы. Сегодня смотрел.

Когда женщина достала телефон, терминал дважды коротко пискнул и отклонил оплату. Она покраснела пятнами.

— Простите, секунду.

Очередь сзади зашевелилась, кто-то вздохнул. Кирилл сказал бариста:

— Добавьте к моему.

Женщина повернулась.

— Не надо.

— Уже добавили.

— Я переведу.

— Не надо.

Она посмотрела так, будто он совершил что-то большее, чем оплатил завтрак.

— Спасибо.

Ребёнок держал булку двумя руками, как держат что-то живое. Кирилл кивнул.

Пока они были рядом, женщина знала: заплатил он. Вечером тоже будет знать. Завтра, если встретит его, вспомнит мужчину из кофейни. Вспомнит, что кто-то оплатил заказ. Но соединить эти два факта не сможет.

Кирилл сел у окна, обхватив тёплый стакан ладонями. Странное чувство. Не благородство. Скорее незавершённость. Обычно даже самый маленький поступок сразу становился частью отношений: человек смотрел иначе, улыбался, мог узнать потом. Сегодня всё это было временным. Как надпись на запотевшем стекле, которая держится ровно столько, сколько до неё дышат.

Кирилл подумал:

значит, можно говорить что угодно.

И посмотрел на часы. До планёрки оставалось двадцать минут.

* * *

Грачёв начинал утренние совещания одинаково.

— Коллеги, коротко.

После этого говорил сорок минут.

Сегодня на экране был проект модернизации линии на «Северном». Кирилл вёл его восемь месяцев. Точнее, его группа вела. Он лично придумал схему резервирования контроллеров, из-за которой удалось снизить простой при отказе одного узла. Решение было не гениальным. Просто хорошим. Он помнил вечер, когда оно пришло, — стоял с чаем у доски, и линии вдруг сошлись сами.

На прошлой неделе Грачёв представлял проект директору дивизиона. Кирилла на встречу не взяли.

— Там политика, — сказал Грачёв. — Не твой уровень боли.

Сегодня он рассказывал команде итоги, и переговорная слушала вполуха, глядя в ноутбуки.

— В целом решение приняли хорошо. Особенно резервирование. Я изначально настаивал, что нельзя строить на одном канале.

Кирилл поднял глаза. Никто не посмотрел на него. Не потому что не знали. Знали. Но так происходило всегда.

Когда Грачёв говорил «я настаивал», это значило: он защищал решение наверху. Не обязательно придумал. Технически ложью это не было. Именно поэтому бесило сильнее — не за что было ухватиться, всё было гладко и слегка мимо.

— Кирилл, — сказал Грачёв, — по срокам что?

— Успеваем.

— Риски?

— Подрядчик по шкафам.

— Я вчера с ними говорил.

— После моего письма.

Грачёв посмотрел.

— После твоего письма.

Он помолчал.

— Ещё?

— Нет.

Совещание продолжилось. Кирилл слушал вполуха и чувствовал в кармане тяжесть телефона, как чувствуют в кармане ключ от двери, которую давно хотели открыть.

Нулевой день. В двенадцать часов ночи Грачёв будет помнить совещание. Будет помнить, что Кирилл сидел справа от окна. Будет помнить решение по резервированию. Но всё, что Кирилл сделает сегодня, начнёт отлипать от его имени.

Редкая свобода.

После совещания Кирилл не ушёл. Люди разошлись, унося ноутбуки и остывший кофе. Грачёв собирал бумаги.

— Что-то ещё?

— Да.

— Слушаю.

Кирилл закрыл дверь. Замок щёлкнул громче, чем он рассчитывал. Грачёв заметил это.

— Торжественно.

— Я хотел поговорить про авторство.

— Чего?

— Решений.

Грачёв положил папку.

— Хорошо.

Кирилл ожидал раздражения. Его не было. Это чуть сбило.

— Вы сегодня сказали, что изначально настаивали на резервировании.

— Да.

— Это решение предложил я.

— Кирилл, я знаю.

— Директор — нет.

— Директор знает, что проект делала группа.

— Он знает, что вы его принесли.

— Потому что я его принёс.

— И награду получите вы.

Грачёв вздохнул, и в этом вздохе была усталость, которую Кирилл раньше не замечал.

— Какую награду?

— Неважно.

— Нет, подожди. Ты пришёл говорить — говори.

Кирилл сел. Грачёв остался стоять у окна, спиной к серому свету.

— Это не один проект.

— Я понимаю.

— Пять лет одно и то же. Когда ошибка — «мы недоработали». Когда получилось — «я предложил», «я продавил», «я договорился».

— Иногда я действительно предлагаю, продавливаю и договариваюсь.

— Не спорю.

— Тогда?

— Тогда рядом с вами любой успех в конце концов становится вашим.

Грачёв посмотрел долго.

— Вот это уже разговор.

Кирилл ожидал защиты. Получил другое.

— Знаешь, что происходит наверху, когда ваш хороший технический проект начинает буксовать? — спросил Грачёв. — Туда не зовут тебя.

— Знаю.

— И кто идёт?

— Вы.

— Кто обещает сроки, за которые потом вы меня ненавидите?

— Вы.

— Кто объясняет финансовому, почему шкаф дороже?

— Вы.

— Кто получает по голове, когда подрядчик срывает поставку?

— Вы.

— Вот. А когда всё получилось, ты хочешь, чтобы я вышел и сказал: «вообще-то меня здесь почти не было».

— Я хочу, чтобы вы назвали людей.

— Называю.

— После себя.

Грачёв качнул головой.

— Это уже психология.

— Нет. Это привычка.

— Возможно.

Ответ оказался слишком спокойным. Кириллу хотелось сопротивления. Хотелось, чтобы Грачёв наконец показал себя тем человеком, которого Кирилл пять лет носил в голове и тихо ненавидел по дороге домой.

— Вам нравится, когда без вас ничего не происходит, — сказал Кирилл.

— Не особенно.

— Нравится.

— Хорошо. Допустим.

— Вы поэтому и держитесь за чужую работу.

Грачёв нахмурился. Кирилл уже мог остановиться. Главное сказал. Претензия стояла между ними — живая, настоящая. Но нулевой день как будто толкал дальше. Не потому что заставлял. Потому что завтра автор исчезнет, и слова эти повиснут в воздухе ничьими, а значит, ничего не стоят, а значит — можно.

— Без неё давно было бы видно, насколько вы сами пусты.

Тишина. Где-то за стеной приглушённо звонил телефон.

Сразу после фразы Кирилл понял: это не правда. Не в том смысле, что Грачёв не был пуст. А в том, что Кирилл не мог этого знать. Фраза была не выводом. Она была оружием, и он бросил её, зная, что оружие не оставит отпечатков.

Грачёв медленно сел.

— Вот теперь понятно.

— Что?

— Ты пришёл не поговорить.

Кирилл ничего не сказал.

— Тебе надо было сделать больно.

— Я сказал, что думаю.

— Первую половину — да.

Грачёв отвернулся к окну.

— Вторая была для удовольствия.

Кирилл почувствовал злость. Потому что Грачёв снова оказался точнее, чем хотелось.

— Вы можете считать как угодно.

— Могу.

— Я закончил.

— Нет.

Кирилл посмотрел.

— Если считаешь, что я присваиваю твою работу, завтра приходи и скажи ещё раз.

Сердце у Кирилла дёрнулось. Грачёв не мог знать. О нулевом дне коллегам не сообщали.

— Почему завтра?

— Потому что сегодня ты говоришь так, будто уверен, что ничего не будет.

Кирилл застыл. Грачёв поднял папку.

— Не знаю, что у тебя случилось. Но разговор закончен.

Кирилл вышел. В коридоре было тихо, гудели лампы. И впервые с утра нулевой день не ощущался подарком.

* * *

До обеда Грачёв никому ничего не сказал. По крайней мере, Кирилл не заметил. Работа шла обычно. Подрядчик прислал новые сроки. Надежда из смежной группы принесла расчёт. Савченко сломал формулу в таблице и полчаса доказывал, что так было.

Кирилл отвечал. Решал. Подписывал. В какой-то момент поймал себя на мысли: всё, что он делает сегодня, завтра перестанет прикрепляться к нему. Исправленный расчёт останется. Письма останутся. Люди будут помнить, что Кирилл был на работе. Но если спросить, кто исправил формулу, кто согласовал срок, кто принёс решение — связь поплывёт.

Раньше эта мысль казалась бы ужасной. Сегодня уже не казалась ни свободой, ни ужасом. Просто странностью, с которой он ходил, как с камешком в ботинке.

После обеда Надежда остановилась у его стола, держа кружку с остывшим чаем.

— Ты с Леонидом Павловичем ругался?

— Почему?

— Он какой-то... тихий.

— Разговаривали.

— О чём?

Кирилл посмотрел на неё. Можно было сказать. Завтра она всё равно не удержит авторство разговора.

— О работе.

— Ясно.

Она ушла. Кирилл понял, что не хочет рассказывать. Не из осторожности. Потому что сказанное вслух второй раз уже звучало бы хуже.

* * *

В половине шестого он собирался уходить. Грачёв вышел из кабинета с курткой на руке. Обычно уходил позже. Сегодня выглядел старше — так, будто утренний разговор что-то в нём пригасил. Кирилл заметил это и тут же разозлился на себя. Нечего было превращать одну жестокую фразу в трагедию.

Грачёв прошёл мимо. Не посмотрел.

Через минуту Кирилл тоже вышел. Лифт долго не ехал — над дверью горела цифра восемь и не двигалась. Он пошёл по лестнице.

На площадке между четвёртым и третьим этажом лежала папка. Ещё ниже — телефон. Кирилл сначала подумал, что кто-то уронил.

Потом увидел Грачёва.

Тот сидел у стены, привалившись к бетону. Одна рука странно прижата к груди. Лицо серое, в испарине.

— Леонид Павлович?

Грачёв поднял глаза. Попытался сказать что-то. Не получилось — только шевельнулись губы.

Кирилл спустился бегом, перескакивая ступени.

— Боль в груди?

Грачёв кивнул. Потом тело обмякло, голова качнулась вбок.

— Леонид Павлович.

Никакой реакции. Кирилл опустился рядом на колени, на холодный бетон.

На курсах первой помощи два года назад инструктор говорил:

не трать время на красивую диагностику. Проверил сознание. Дыхание. Вызов. Компрессии.

Кирилл запрокинул ему голову, наклонился к лицу. Дыхания нормального не было. Редкие, тянущие хрипы, страшные тем, что были похожи на дыхание и не были им.

— Помогите! — крикнул он вниз, и голос гулко ударился о лестничные пролёты.

Достал телефон. Пальцы не слушались. 112. Поставил на громкую связь, положил на ступеньку.

— Мужчина, пятьдесят восемь, потеря сознания, нет нормального дыхания. Офисный центр, Промышленная, двенадцать...

Диспетчер что-то говорила ровным голосом. Кирилл уже не слушал. Он расстегнул Грачёву рубашку — пуговица отлетела, простучала вниз по ступеням, — положил ладони на центр груди, одна поверх другой, локти прямые.

Начал компрессии.

Тридцать. Не считал вслух сначала. Потом начал, чтобы держать ритм.

Грудная клетка под руками двигалась страшно и неправильно, подавалась глубже, чем ждёшь, и что-то в ней похрустывало под ладонями. Он знал, что может сломать рёбра. Инструктор говорил:

сломанные рёбра лучше мёртвого сердца.

Давил. Пот выступил на спине, потёк.

— Двадцать семь, двадцать восемь, двадцать девять...

На площадке появилась Надежда, задохнувшаяся от бега.

— Что случилось?

— Дефибриллятор у охраны. Беги. И скажи, чтобы встретили скорую.

Она побежала, каблуки застучали вниз. Кирилл давил. Плечи начали гореть от лопаток к шее, руки наливались чужой тяжестью. Он давил на счёт, чувствуя под собой чужое сердце, которое молчало.

Пришёл кто-то сверху. Савченко, бледный.

— Что делать?

— Сменишь меня через минуту. Смотри руки.

— Я не умею.

— Будешь уметь.

Кирилл продолжал. Пот заливал глаза, он мотал головой, чтобы стряхнуть. Мир сузился до квадрата чужой груди под ладонями и до счёта.

Надежда вернулась с красным футляром, дыша ртом.

— Включай.

Дефибриллятор заговорил механическим голосом, спокойным и бесчеловечным среди всего этого. Они рванули рубашку, наклеили холодные электроды на серую кожу.

— Всем отойти.

Кирилл поднял руки, отстранился. Разряд. Тело Грачёва дёрнулось всё целиком, как от толчка изнутри.

— Продолжить компрессии.

Кирилл снова навалился, снова начал.

Скорая приехала, по ощущениям, через час. По часам — через девять минут. Двое в синем отодвинули Кирилла плечом, деловито и мягко. Другой подключил монитор.

— Кто начал?

— Я, — сказал Кирилл. Голос был чужой, сорванный.

— Сколько без сознания до компрессий?

— Почти сразу начал. Секунд двадцать, тридцать.

— Разряд был?

— Один.

— Хорошо.

И только тогда Кирилл сел на ступеньку, привалившись к перилам. Руки дрожали крупно, неудержимо, и в них ещё жила память чужой грудной клетки. Ладони были красными.

Надежда стояла рядом. На её блузке было тёмное пятно от пыли с лестницы, и прядь прилипла к мокрому виску.

— Ты как?

— Нормально.

— Ты ему жизнь спас.

— Не начинай.

— Я серьёзно.

Фельдшер обернулся через плечо:

— Рано говорить, но сделали всё правильно.

Грачёва переложили на носилки, унесли, и лестница вдруг стала очень тихой и очень пустой. На ступеньке остался открытый футляр дефибриллятора с содранной обёрткой электродов. И папка.

Кирилл поднял папку. Руки всё ещё дрожали, и бумага мелко тряслась. На первой странице был проект «Северный». На полях почерком Грачёва:

резервирование — решение Мартынова. Отдельно отметить на защите.

Кирилл смотрел на эти слова долго. Потом закрыл папку.

— Что там? — спросила Надежда.

— Ничего.

И впервые за весь день это слово действительно ничего не объясняло.

* * *

Через сорок минут отдел уже знал. Не диагноз. Факт. Леонид Павлович в реанимации, состояние тяжёлое, но стабильное.

Секретарь Грачёва разговаривала с его женой, прижав трубку плечом и вытирая глаза. Директор дивизиона спустился на этаж. Кто-то принёс воду в пластиковом стакане. Кто-то предложил Кириллу вызвать такси.

— Я сам.

— У тебя руки трясутся.

— Уже нет.

Тряслись. Он спрятал их в карманы.

Надежда стояла рядом.

— Ты понимаешь, если бы ты пошёл лифтом...

— Не начинай.

— Что?

— Вот это всё.

— Что «всё»?

Она смотрела совершенно искренне. Пока ещё. До полуночи оставалось шесть часов.

Пока она знала. Знала: Кирилл первым увидел Грачёва. Кирилл проверил дыхание. Кирилл начал компрессии. Кирилл отправил её за дефибриллятором.