Дочь крысолова

Призыв родителя к разуму был услышан: Жоаво вскочил и выбежал из бара.

– Не волнуйтесь, Алонсо, я присмотрю, – сказал Николас.

– Вся надежда на вас.

Барон хотел обсудить пару насущных вопросов, но в проёме снова появился Жоаво и стал так яростно жестикулировать, что мужчины были вынуждены подойти к нему.

– Вот она!

Восторженный Жоаво указывал на девушку, которая шла к парадным дверям.

На ней были зимний полушубок с меховой опушкой, длинная шерстяная юбка. Кожаный фартук, завязанный сверху зимней одежды, закрывал её от шеи до подола юбки. Голова закутана серым шерстяным платком. Она несла две корзины, замотанные холстиной. Под тканью что-то шевелилось. Девушка бросила взгляд на мужчин и юношу, опустила глаза и быстро вышла. Швейцар с поклоном открыл перед ней дверь.

Жоаво схватился за голову.

– Папа, ты видел? Это чудо!

От восторга юноша сжимал кулачки на груди.

Барон помрачнел.

– Ты прав: это не горничная. Это ещё хуже: она кухонная прислуга. Какой позор… И это мой сын.

– Но, папа!

– Не сметь! – Барон сдержал крик, который рвался из отцовской души. – Ты наследник титула, ты должен быть образцом поведения. Мне с таким трудом далось назначение. Не позволю твоему сумасбродству всё испортить.

– Папа… – попытался Жоаво.

– Молчи… Запрещаю даже заикаться об этой… Об этой прислуге. Думать не смей.

– Папа…

– Отправляйся в номер, сиди там. Без моего разрешения носа не показывать. Иди…

Прорычав раненым зверем, Жоаво быстрым шагом направился к лестнице.

– Николас, вы всё видели, – барон был печален.

– Да, я всё видел…

– Вы понимаете…

– Девица редкой, вызывающей красоты… Жоаво можно понять, – сказал Николас, глядя на парадную дверь. – Как жаль, что такая внешность досталась простой работнице…

– Вся надежда на вас, друг мой, – барон похлопал его по плечу. – Не допустите до скандала.

– Можете не сомневаться, сеньор…

* * *

За четыре дня до Рождества в магазинах творится нечто невообразимое. Толпы ошалевших покупателей ищут, перебирают, высматривают и яростно торгуются за каждую копейку. Приказчики падают с ног, магазины торгуют до полуночи и открываются с раннего утра. Такое праздничное безумие случается каждый год.

Что поделать, если каждый год матери семейства вспоминают, что подарки детям, мужьям, родне и подругам ещё не куплены. Гусь для праздничного стола дожидается в лавке. Надо срочно что-то предпринять, чтобы к Рождеству было как положено: подарки под ёлкой, стол ломится от угощений, муж трезв и потому послушен. Вспомнив, что праздник на носу, дамы бросаются штурмовать ёлочный базар у Гостиного двора, лавки Гостиного двора и все магазины на Невском проспекте.

Большой Пассаж тоже подвергается осаде жаждущих набрать подарки. Широкие витрины никто не рассматривает, покупатели толпятся внутри, толкаются, требуют от приказчиков внимания к себе и разве не выпрыгивают над головами. Впрочем, ожидание радостного и светлого праздника смягчает сердца. Скандалы не случаются, люди обходятся взаимными извинениями, если кто наступил кому-то на ногу или толкнул в бок. Праздничная суета, что тут скажешь…

В вечерний час, когда охота за подарками достигает точки кипения, к Пассажу подъехала пролётка. С неё сошла дама в меховом полушубке, с модной шляпке и с бархатной сумочкой. Лицо дамы скрывала чёрная вуаль. Войдя в Пассаж, она не спеша пошла по главной галерее, которую составляли витрины магазинов. Дама останавливалась у витрин, будто рассматривая, но при этом старалась незаметно обернуться и проверить, не идёт ли за ней кто-то.

Сделав остановки у четырёх, а то и пяти витрин, дама дошла до другого выхода из Пассажа – на Итальянскую улицу. Тут развернулась и, перестав играть в филёра, стала разглядывать двигающуюся толпу. Кого могла заметить в суете спин и зимних пальто, представить трудно.

Постояв с минуту или чуть более, дама вышла на Итальянскую. С извозчиком повезло. Она села в пролётку и назвала адрес. Пролётка тронулась, медленно пробираясь по уличной толчее.

Тому, кто шёл за дамой через Пассаж и намного раньше, не понадобилось брать извозчика. Успевал пешком. Даже не запыхался. Ему уже было известно, куда дама направилась. Просто нужно убедиться наверняка.

* * *

За три дня до Рождества портье Калабасову выпал черёд стоять за стойкой. Тяжело трудиться, когда вокруг все готовятся к празднику, а многие уже начали праздновать так, что из ресторана до номера их сопровождают официанты. Что поделать, за место в «Европейской» многим приходится жертвовать. Он углубился в счета, которые надо разнести по номерам. Отвлёк его вежливый кашель.

– Чем могу служить, мадемуазель? – Калабасов натянул дежурную улыбку.

Перед ним стояло юное создание, прятавшее личико под вуалью. Внешний вид говорил, что барышня из приличных, а не из тех барышень, которых так просто встретить на Невском проспекте – они сами встречаются. Но «таким» вход в «Европейскую» строго запрещён. Ну, почти строго… Надо заметить, что правила приличия запрещали девушке без сопровождения отца, или мужа, или брата, или матери, или сестры, ну или хоть какой бабушки или тётушки, вот так самостоятельно явиться в гостиницу. Калабасов отмёл правила и проявил либерализм. Ради праздника.

Мадемуазель спросила, в каком номере проживает иностранный гость. Калабасов прекрасно знал, насколько это важный гость и почему остановился у них в гостинице. Неизвестную девицу без разрешения пускать нельзя. Он постарался мягко объяснить. Барышня возразила, что должна передать очень важное сообщение. Голос выдавал волнение. Предложение воспользоваться услугами Калабасова для передачи было решительно отвергнуто, ему заявили, что она должна сама и только сама.

Юная настойчивость вызвала умиление. Неизвестно почему Калабасов назвал номер на втором этаже. Барышня так поспешила, что забыла про благодарность. Она почти побежала по лестнице. Портье отправил присмотреть за ней Ваньку, толкового мальчишку-посыльного. Не прошло и пяти минут, как барышня сбежала с лестницы и выскочила из гостиницы, будто спасалась от погони.

Грешным делом Калабасов подумал: уж не романтическая ли история? Уж не пальнула ли она в иностранца? Будет тогда праздничек…

Ванька вернулся с беззаботным видом, что пригасило тревогу.

– Ну? – строго спросил портье.

Ванька доложил: барышня постучала в номер. Открыл господин в чёрном костюме, встал в проёме двери, спросил, что ей угодно. Она сказала, что желает видеть иностранца. Господин спросил, по какому вопросу. Ему было заявлено: «по личному», говорила взволнованно. Ей ответили, что приёма нет и не будет. Просят не беспокоить. Иначе вызовут полицию.

– Тут девица как толкнёт господина, голову сунула в номер, значить, и бежать, – закончил Ванька доклад.

Чем подтвердил репутацию толкового малого. С таким умом далеко пойдёт, может до портье дослужиться. Калабасов успокоился: главное – никакого скандала, а тем более выстрелов от неразделённой любви.

– Всё? – не менее строго спросил он, чтобы не баловать.

– Как есть всё, Иван Ефремович…

– Ну иди. Далеко не отлучайся, понадобишься.

Шмыгнув носом, Ванька отправился туда, куда тянет любого ребёнка: рассматривать ёлку и тайком тягать с веток конфеты. Всё равно вечером новые повесят.

Портье задумался: иностранец солидней некуда – сын, секретарь, живёт всего четыре дня, а уже какая-то девица объявилась. Странность всё-таки… Не надо было её пускать.

Калабасов дал слово не поддаваться обаянию и в другой раз проявить непреклонность к барышням в вуалях. Как положено служащему гостиницы «Европейская».

* * *

Наступило Рождество.

Сколько радости! Сколько счастья!

Перезвон колоколов плывёт над столицей. Мороз красит щёчки девиц. Все улыбаются, радуются, смеются, поздравляют, родные целуются, дети под ёлкой разбирают подарки, «грабят ёлку», снимая с веток конфеты и орешки. В домах начинается праздничное застолье и разговение после долгого поста. Прислуге, дворникам и городовым дарятся подарки. Нет души, которая не радуется Рождеству! Великий праздник, одна великая радость на всех.

А сказка наша продолжается.

* * *

Рождественским вечером 25 декабря в доходном доме на Екатерингофском проспекте, что наискосок от Никольского собора, многие окна были освещены, мелькали тени танцующих, доносились обрывки праздничных славословий, пение и звуки пианино. Жильцы предавались веселью.

Около дома появился плотный мужичок в тулупе мехом внутрь и шапке-измайловке. На плече у него висела верёвка, на концах которой болтались немаленькие плетёные корзины. Он по-свойски открыл калитку ворот, незапертую ради праздника, заглянул в сторожку дворника, поздравил с праздником, отказался от рюмки, получил ключ, поднялся на последний этаж. На лестничной площадке отпер дверь. Войдя в тёмную прихожую, снял корзины. Под тряпкой, натянутой поверху корзины и завязанной бечёвкой, что-то забурчало.

– А ну цыц!

Он зажег масляный фонарь с большим кольцом, бросавший бледный жёлтый свет в оконца. Мужичок прислушался. В комнате было тихо.

– Попрятались, мои хорошие, – пробормотал, как отец играет с дитём.

Подняв фонарь над головой, он вошёл в комнату, которую можно было назвать гостиной, если бы не скромные размеры.

– Где же вы, голубушки…

Середину комнаты занимал стол, накрытый к чаю. Как будто хозяйка не дождалась гостей, ушла, не прибрав.

Поводив по сторонам фонарём, мужичок заметил, что под столом лежит что-то белёсое. Вроде как куча белья или тряпок. Что странно. Хозяйка отличалась аккуратностью и педантичностью. С годами положительные черты характера превратились в мелочный кошмар.

Мужичок подошёл к столу, присел на корточки и посветил фонарем.

То, что открылось, было так мерзко, что заставило отшатнуться. Ноги не удержали, он плюхнулся задом на пол.

– Мать честная…

Тут до мозгов его дошло, что сидит он посреди комнаты в чужой квартире, а рядом с ним… Если кто заглянет из соседей, как потом отвертишься? Пристав не поверит.

Вскочив пружиной, мужичок дунул на огонёк фонаря, споткнулся о ковёр, чуть не упав, тихо ругнулся, вышел в прихожую, накинул на плечо верёвку с корзинами, тихонько спустился по лестнице, тенью проскочил двор, ключ оставил у порога дворницкой и, скрипнув калиткой, исчез в ночной улице.

Что же теперь?

Как же так?

Где же сказка?

Как принято говорить: это была присказка, не сказка. Так и мы повторим. Сказка только начинается.

Действие первое

Танец заводных кукол, мазурка

Утром 26 декабря в роскошном доме на Таврической улице, в квартире, которую занимал чиновник Министерства иностранных дел Борис Георгиевич Ванзаров, устроили утренник. Приглашены были дети сотрудников министерства. Отбирали гостей строго: приглашены отпрыски тех, кто был равен Борису по чину, но особенно тех, кто стоял на ступеньку или две выше. Налаживание дружеских связей чиновнику всегда полезно.

Устройством праздника занималась супруга Бориса Елизавета Фёдоровна. Дочерь тайного советника Мертенса, члена Совета Министерства внутренних дел, тонко понимала, что радость деток начальников поможет карьере её мужа. А потому не стеснялась в расходах.

В гостиной красовалась и пахла свежайшая ёлка под потолок, укутанная гирляндами флажков, разноцветным серпантином, свечками, конфетами и орешками в золотой фольге. Развлекательная программа включала танцы, шарады с призами, игру в «слепую мышку» – с завязанными глазами пройти ряд препятствий на полу по командам игроков. В квартире стоял визг и смех. Разгорячённые малыши носились как угорелые, забыв про манеры и воспитание, а их матерям оставалось только умиляться. Ведь это не их гостиную разносило «турецкое нашествие». Борис добродушно улыбался, наблюдая за разгромом ваз, статуэток и прочих безделушек, которые надо было спрятать.

Наконец безобразию был положен конец. Розовощёких, вспотевших детей кое-как рассадили по стульям, обмахнули и отёрли платочками, пригладили растрёпанные волосики, напоили лимонадом. Мальчикам и девочкам мамаши внушительно сообщили, что сейчас надо вести себя смирно, иначе не получат подарки. А мы с вами знаем, что нет ничего ужасней для ребёнка, чем остаться без подарка на Рождество.

Пианист занял место за клавишами. Начался концерт.

Программа была обширная. Сначала выступил пародист, который изображал голоса птиц и зверей. Дети, ставшие послушными, вежливо похлопали в ладошки, болтая ножками. Затем выступил фокусник, который показал несколько фокусов с картами, шляпой и превращением трости в букет цветов. Его наградили искренними аплодисментами. После фокусов перед зрителями выступила певица, певшая таким оперным голосом, что Борис тихонько поморщился. Дети тоже порадовались, когда пытка оперой закончилась.

Настал черёд особому номеру, на который Елизавета Фёдоровна возлагала особые надежды. Пианист заиграл мелодию из балета «Щелкунчик», который после премьеры в 1892 году в императорском Мариинском театре стал чрезвычайно популярен. А два года спустя вышло переложение партитуры балета для фортепьяно.

Дети притихли. Музыка была тревожной и немного страшной. И тут в дверях появилось чудовище. Оно шло сгорбленной крысиной походкой, пальцы растопырились когтями и тянулись к детям, на шее огромной крысиной головы торчало ещё шесть маленьких голов. Мышиный король о семи головах вышел из сказки, чтобы сожрать малышей. Он был натурально страшен.

Раздался детский писк. За ним другой. Девочки уткнулись личиками в юбки матерей и разрыдались, мальчики дрожали, вжавшись в спинки стульев, утирали слёзы. А маленькие сыновья Елизаветы Фёдоровны от страха прижались к матери. Детский рёв заглушал пианино. Мышиный король всё крался и крался, выискивая, кого бы похитить и превратить в щелкунчика. Чёрным замыслам не суждено было сбыться. Появился господин крепкого сложения, схватил Мышиного короля за шкирку, легонько ткнул в живот, развернул и как тряпичную куклу вытащил вон, держа одной рукой.

Теперь уже Елизавета Фёдоровна замерла от ужаса: какой позор, какой скандал! Пианист, не зная, что делать, замер на ноте. Дети всхлипывали и сопели носиками. Тут поднялась дама, жена важного чиновника министерства, от души крикнула «Браво!» и бурно захлопала, награждая аплодисментами хозяйку дома.

– Блестяще! Какая изумительная выдумка! Какой сюрприз!

Дамы и дети поддержали. Аплодировали все. Елизавете Фёдоровне оставалось отдать благодарный поклон и приступить к раздаче подарков.

Всё сложилось как нельзя лучше. Пережитое волнение украсило щёчки Елизаветы Фёдоровны румянцем.

– Дорогая, кто этот рыцарь с усами цвета воронова крыла и вихром соломенного цвета?

Дама в исключительно модном платье пришла одна. Приглашение она получила с тайным умыслом, в котором Елизавета Фёдоровна не хотела сама себе признаться. Ну, так, на всякий случай пригласила. Мало ли что.

– Ах, Амалия, это мой шурин, младший брат Бориса Георгиевича, Родион.

– Ему около двадцати четырёх, не так ли?

– Двадцать шесть.

– Чем занят? Служит?

– Это так ужасно, дорогая: он чиновник сыскной полиции. Вы понимаете, какое пятно на нашей семье.

Амалия понимала: полицейские не входили в число тех, кого рады видеть на званых праздниках. Родство с полицейским ничего, кроме презрения окружающих, не вызывало. Особенно у образованной публики.

– Кажется, он не женат? – спросила Амалия, надеясь найти каплю хорошего в полицейском.

– Другое горе: сколько слёз пролито, каких девушек находили. А ему всё равно.

– Вот как, – Амалия задумалась. – А если попробую я?

Елизавета Фёдоровна вздохнула так искренне, чтобы сомнений не осталось.

– Не хочу быть невежливой, но у вас ничего не получится.

– Почему же?

– Потому, что он… Он просто медведь. Ничем его не проймёшь. Не тратьте зря время.

– Всё же я попробую.

– Могу поспорить: у вас ничего не выйдет.

Амалия протянула ладошку.

– Принимаю ваше пари: после Крещения ваш Ванзаров сыграет свадьбу.

Помедлив для приличия, будто сомневалась, Елизавета Фёдоровна ответила мягким рукопожатием.

– На что спорим? – спросила она.

– На золотой орешек.

Елизавета Фёдоровна отметила про себя: золотой орешек работы Фаберже, с бриллиантами и эмалью – модная недешёвая безделушка. Но женитьба родственного чудовища стоит любых жертв.

– Я согласна, – сказал она. – Значит, срок назначаем…

– Десятого, нет – двенадцатого января будущего года.

– Никогда ещё так легко не выигрывала пари, – ответила Елизавета Фёдоровна, чтобы скрыть тайную радость.

В малой гостиной Борис только собрался пропустить глоток коньяка, как дверь распахнулась, показался Мышиный король, который болтал ногами в воздухе. Легонько тряхнув, его сунули на ближайший стул. Он вскочил, сорвал маску из папье-маше, под которой оказался взлохмаченный молодой человек.

– Как вы посмели! – с гневом заявил он. – Я – Мажецкий, корифей второго разряда балета императорского Мариинского театра!

– Хоть первого. Нечего детей пугать.

– Это искусство!

– Искусство должно радовать, а не приводить в ужас.

– Я буду жаловаться в полицию!

– Сыскная полиция к вашим услугам. Чиновник Ванзаров. Жду вашей жалобы.

Корифей сразу сник, пробормотал что-то про деспотизм, подхватил мышиную голову и гордой балетной походкой удалился.

Борис застыл с рюмкой.

– Ты что наделал? – наконец выдавил он.

– То, что должен был.

– Да ты понимаешь, что…

За дверями раздался гром аплодисментов и крики восторга. Под победный туш на рояле Борису оставалось проглотить рюмку. Что он и сделал. Настоящий дипломат умеет обернуть поражение милым пустяком.

– Ты что-то хотел мне высказать? – напомнил Ванзаров.

– Нет, нет, ничего, – Борис налил рюмку. – Угощайся.

– Спасибо, мне пора.

– Мы только начали, сейчас подадут обед…

– Я сыт, – ответил Ванзаров, не успевший с утра позавтракать. – Спасибо, что пригласили. Рад, что у меня такие замечательные племянники…

– Родион, постой.

Ванзаров поклонился и вышел, чтобы не мучиться запахом закусок.

В прихожей было пусто, если не считать горы дамских шуб на вешалках. Ванзаров вытащил своё пальто и нашёл шапку.

– Вам понравилась ёлка?

Его изучали взглядом. Дама, что позволила себе такое, сверкала зрелой красотой. Заметны ум, сила и хитрость, за тридцать, не замужем, состоятельная. Всё, что немедля донёс мгновенный портрет. Этот навык часто помогал. Ванзаров отточил его до остроты.

– Не люблю ёлки, – ответил он.

– Отчего же?

Причина была его тайной: в детстве маленькому Родиону на ёлках доставались худшие подарки – книги. Всё лучшее – солдатиков, клоунов и заводные игрушки – получал старший брат. Детская обида закопалась глубоко в сердце. Да так и осталась занозой.

– Жалко деревья.

Дама усмехнулась.

– У вас острый язык. Амалия, – она протянула руку.

Бережно, чтобы не испортить, Ванзаров пожал ручку дамы. Хотя предпочитал их целовать. Не здесь и не сейчас.

– Вам уже сообщили, кто я и как меня зовут, – ответил он.

– Немного… Вы совершили мужественный поступок, справились с Мышиным королём. Дети были в восторге.

– Сыскная полиция борется со злом во всех видах.

– Как благородно. Но есть сила, с которой вам не справиться.

– Интересно узнать.

– Магия, – ответила она, напрямик глядя ему в глаза. – Волшебство на Святках всесильно.

– Колдуете? – спросил Ванзаров, надевая шапку. – Это зря. Колдовство бессильно перед логикой.

– Вот и проверим, – Амалия повернулась, показав красиво обнажённые плечи, и исчезла, будто растаяла, как умеют исчезать загадочные женщины. Просто загадка природы. Честное слово…

Ванзаров вышел на пустую и морозную Таврическую. К нему спешил городовой, придерживая на бегу шашку. Подбежал, козырнул.

– Здравия желаю…

– Ермаков, почему задержался? Я же просил: на час раньше…

– Прощения просим, господин Ванзаров, пристав послал с поручением. А вас господин Шереметьевский разыскивает.

– Сегодня день неприсутственный.

– Не могу знать, господин Ванзаров, как приказано, так и доложил. Вас требуют…

* * *

Леонид Алексеевич Шереметьевский занял место начальника сыска несколько месяцев назад, переместившись с должности товарища, то есть заместителя, начальника сыска. Обладая главным талантом чиновника – показать усердие на пустом месте, он старался произвести положительное впечатление. Особенно в первые месяцы на новой должности. В результате чего чиновники сыска бегали как угорелые, долгие дела вдруг стали закрываться, а в неприсутственные дни начальник чаще бывал в кабинете, чем дома.

Не обладая особыми талантами полицейского, Шереметьевский умел притвориться простачком. При этом отлично разбирался в людях. Он быстро понял, кто из его чиновников чего стоит. Кто может составлять бумаги, а кто дело делать. Кто послушен и подобострастен, а кто норов показывает. Что было несложно: управление сыска состояло из одиннадцати штатных единиц. Все на виду.

Из всех чиновников упрямым характером и явным талантом выделялся Ванзаров. Шереметьевский понял, что этот сможет довести любое сложное дело до конца. Однако не терпит вести бумаги как должно, высокомерен, не водит ни с кем из чиновников дружбу, в трактир с ними не ходит. А те его откровенно побаиваются, если не сказать чураются. Белая ворона в стае чёрных сюртуков. Что для службы не годится. Конечно, хорошо, когда под рукой есть тот, кто найдёт любого преступника. Но, с другой-то стороны… С другой стороны, начальнику такой непокорный подчинённый совсем не нужен.

Шереметьевский ещё не решил окончательно: выжить Ванзарова или приручить. Оба варианта были равно возможны. Он пребывал в смутных сомнениях.

В дверь кабинет дерзко постучали, начальник разрешил войти.

Ванзаров появился, кивком головы изобразил поклон, молча, даже не поздравив с праздником, как полагается воспитанному чиновнику. От его фигуры, коренастой и крепкой, веяло духом независимости. Дух этот начальство не переносит. Так сказать…

– Не сердитесь, что вызвал вас в неприсутственный день? – сказал Шереметьевский, как бы давая шанс проявить ответную вежливость.

– Никак нет, я готов, – последовал ответ, на какой начальник не рассчитывал.

– Чудесно. Тем более у вас впереди ещё два выходных дня. Я вот тоже на службе… Так вы садитесь, Родион Георгиевич.

Ванзаров сел плотно, а не с почтением – на краешке стула. Шереметьевский стал расспрашивать, как идут дела, которые вёл чиновник Ванзаров. Оказалось, что дел фактически не осталась, потому что одни раскрыты, а другие раскрыты, но пока не оформлены в бумагах. Ничем подобным другие чиновники не могли похвастаться. Что было и хорошо, и не очень с точки зрения Шереметьевского.

– Ну раз так, у вас найдётся свободное время для чрезвычайного важного поручения, – сказал он. – Найдётся ведь?

– Так точно, – холодно ответил Ванзаров.

– Чудесно. – Шереметьевский поправил ручку, неровно лежавшую в своём ложе в основании массивного канцелярского прибора зелёного камня с часами посредине. – Дело вот в чём состоит. Мы тут подумали и решили провести ёлку для сотрудников полиции. А то для малоимущих детей ёлку проводят все, кому не лень, а детей полицейских стороной обходят. Это неправильно. Дети не должны оставаться без праздника. Согласны?

– Так точно, – последовал ответ.

– Вот вам и поручается, – закончил Шереметьевский, наблюдая за непроницаемым лицом, украшенным усами.

– Прошу прощения, что именно?

– Организовать и провести детский утренник. Не позже 6 января, как понимаете. Все дети должны получить подарки.

Ванзарову потребовалось несколько лишних секунд, чтобы оценить масштаб бедствия: ёлка… утренник… развлечения… подарки… Где он и где все эти радости? Утренник – это труднее, чем преступника разоблачить. Даже двух, нет – трёх!

– Какими средствами могу располагать? – наконец спросил он.

– Какими угодно! – Шереметьевский позволил себе вольный жест. – Какие найдёте – такими и располагайте. В бюджете сыскной полиции подобные траты не предусмотрены.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

 Все даты указаны по старому стилю.

2

 В Петербурге трактиры делились на четыре категории: постоялые дворы, съестные лавки, чайные и с крепкими напитками. Официально водку разливали только в последних. В постоялых дворах разрешалось пиво, в съестных лавках сбитень, в чайных, разумеется, чай.