Дикарка

Дж. Л. Бек

Дикарка

JL Beck

THE WILDFLOWER

Copyright 2024 JL Beck

Cover design by Cover Couture.

Художественное оформление К. Оскаровой и А. Кашлева

© Руденкова О., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Посвящается моему мужу, который, несмотря ни на что, умудряется держать оборону за всю нашу семью, в то время как я нахожусь в плену своих историй.

Он неизменно мирится с тем, что ВСЕГДА есть еще одна глава, которую срочно нужно написать, принимает тот факт, что ему приходится разделять меня со всеми голосами в моей голове, и любит невзирая на все то безумие, которое исходит из меня. Эта книга для него.

Предисловие

Спасибо, что решили продолжить знакомство с историей Дрю и Мэйбел. Это вторая часть, и ее необходимо читать ТОЛЬКО после «Тихони». Если вам попалась в руки эта часть, пожалуйста, возьмите первую книгу и начните с нее. В противном случае вы ничего не поймете. Далее представлен перечень триггеров, которые могут содержать спойлеры. Если для вас есть запрещенные темы, я советую вам прочитать этот список и сделать взвешенный выбор, прежде чем продолжить чтение. Если же никакие из этих тропов не являются для вас проблемой, то читайте с удовольствием.

Прошу вас, не забывайте, что про таких мужчин, как Дрю, приятно читать лишь в вымышленных историях, но с ними не стоит иметь дело в реальной жизни. Если вы подвергаетесь домашнему насилию (физическому или психологическому), пожалуйста, знайте, что у вас всегда есть выбор и вы не одиноки.

Предупреждение о содержании

Насилие (как физическое, так и психологическое), первобытный фетиш, игры с кровью, жестокость, преследование, сцены секса, убийство, усыновление, проблемы душевного здоровья, разговоры на тему инцеста, смерть, скорбь, секс с неоднозначным согласием и без согласия, домашнее насилие, жестокое обращение с детьми, рак, травля, самоповреждающее поведение, измена, издевки, незащищенный секс, самоубийство, насилие с применением оружия, похищение, изнасилование, отравление, нищета, шантаж, принудительное удовольствие, эротическая асфиксия, клеймение (в т. ч. укусы, царапины и пр.).

Пролог. Бел

Сирень. Ее аромат щекочет ноздри, окутывая меня комфортом.

Запах маминых духов окружал меня всякий раз, когда в детстве я сворачивалась калачиком у нее под боком и прижималась к ней под одеялом, пока она читала мне книгу.

Я еще сильнее проникаюсь теплом маминого тела, обещая себе никогда больше не покидать ее, раз уж она здесь, каким бы мимолетным ни казалось это ощущение. Прижимаюсь крепче, чувствуя, как воспоминания уносятся прочь, словно листья, подхваченные ветром. Я сохраню ее образ в своем сердце навсегда. Но я знаю, что стоит мне открыть глаза, и реальность обрушится на меня, разрушая эту хрупкую иллюзию покоя.

– Мэйбел?

Этот глубокий, мрачный голос должен был меня напугать, вот только я по какой-то причине не боюсь его. Собственное имя эхом отдается в глубинах моего сознания, но я не обращаю внимания на этот маячок, ускользая обратно в безмятежность.

– Мэйбел? Очнись! – снова зовет меня голос, и на этот раз он звучит более требовательно.

Меня охватывает волнение, но я быстро успокаиваюсь, ведь что-то в этом голосе кажется мне знакомым. Подсознание подсказывает мне, что его обладатель не причинит мне вреда.

Я пытаюсь удержать ускользающие фрагменты сна, но они рассеиваются, словно дымка. Запах сирени, тепло маминых рук, ее тихое сердцебиение под моим ухом… все это утекает сквозь пальцы, подобно времени, отсчитанному песочными часами.

Мои веки словно налиты свинцом. Я с трудом разлепляю их и тут же закрываю обратно, издав тихий стон. Череп пронзает острая пульсирующая боль, словно его проткнули карандашом, и устремляется к зрачку.

– Мэйбел?

Надо мной движется чья-то тень, заслоняя свет. И я, наконец, узнаю, кому принадлежит голос.

Себастиан.

На меня моментально обрушивается целый ворох проблем, и я не имею ни малейшего представления, как их решить.

– Свет, – бормочу я хриплым голосом. – У меня раскалывается голова.

Яркий свет за веками тускнеет, а с лица словно снимают пятикилограммовую гирю.

– Спасибо.

Я морщусь, снова открывая глаза. Мне требуется мгновение, чтобы сориентироваться в пространстве, и, как только это происходит, я с удивлением замечаю его растрепанный вид: Себастиан снял пиджак от смокинга, а его галстук-бабочка свободно болтается на шее. Однако, кажется, его это совершенно не заботит.

Когда наши взгляды встречаются, он расслабляется и опускает плечи.

– Хорошо, что ты пришла в себя.

Да, вот только какая-то часть меня не хочет этого – не сейчас, когда события, произошедшие ранее, вновь нахлынули на меня, как ночной кошмар, который не желает заканчиваться.

Себастиан.

Дрю.

Мама.

Черт.

Под давлением навалившихся на меня воспоминаний я начинаю задыхаться, и мне хочется спрятаться под одеялом, чтобы убежать от реальности. Но Себастиан, похоже, не разделяет моего стремления и крепко сжимает мое запястье, остановив.

– Никаких резких движений. У тебя сотрясение мозга после падения. Кроме того, врачу пришлось наложить несколько швов, чтобы зашить рану на твоей голове.

Я пытаюсь вырвать руку, чтобы самой убедиться, но его крепкая хватка не дает мне сделать этого.

– Отпусти меня.

Его губы складываются в прямую линию, и он медленно ослабляет хватку, а потом отстраняется. Как и Дрю, Себастиан отлично умеет создавать иллюзию. Несмотря на то что черты его лица выражают спокойствие, язык тела говорит об обратном. Его поза напряжена, словно он готов в любой момент броситься и схватить меня, если я дернусь не в ту сторону.

– Как твоя голова?

Я слегка склоняю шею, но это простое движение причиняет боль, поэтому я застываю как статуя.

– Болит. Как и все тело.

Себастиан вздыхает и нервно проводит ладонями по бедрам, словно пытаясь успокоиться и собраться с мыслями.

– Наверное, из-за того, что ты потеряла сознание. Я попытался подхватить тебя, насколько это было возможно. А еще из-за адреналина – иногда после игры, даже без физических повреждений, я чувствую себя совершенно измотанным, а все мои мышцы застывают в напряжении.

Я не отвечаю ему, окинув взглядом огромную больничную палату. Все вокруг бежевое и белое, стерильное и чистое. Простыни под пальцами мягкие, а писк аппаратов рядом с кроватью звучит приглушенно. Это полная противоположность всем тем больничным палатам, в которых я бывала, когда навещала маму: с колючими одеялами, стенами желтого цвета, непрерывно пищащими аппаратами и недостаточным количеством персонала, чтобы справиться с наплывом пациентов.

Да подобное место обойдется дороже, чем мое высшее образование, а может, и того больше! Не знаю, как долго я здесь нахожусь, но понимаю, что уже злоупотребила гостеприимством.

– Мне нужно уходить отсюда. Я не могу себе этого позволить.

Я не смотрю на Себастиана, пока говорю это. Меньше всего мне хочется увидеть отвращение или жалость на его лице. Несмотря на все пережитое и мое нынешнее состояние, я не желаю поступаться своим достоинством.

Удостоверившись в том, что я не собираюсь вскакивать и выбегать из комнаты, он опускается в мягкое кресло рядом с кроватью.

– Не беспокойся о стоимости. Тебя должно волновать только твое здоровье.

Я приподнимаюсь и прижимаюсь к спинке кровати, пытаясь не вздрагивать от боли, а после бросаю на него многозначительный взгляд.

– Только тот, для кого деньги не являются проблемой, может говорить, что они не имеют значения.

В его глазах мелькает темная искра, напомнившая мне о том моменте, когда я впервые увидела Себастиана на Охоте. Он может казаться добрым и вежливым, однако всем известно, что это лишь маска, за которой таится зверь, готовый вырваться наружу.

– Я сказал, что ты можешь не беспокоиться об этом, так что так и сделай, черт возьми. Все под контролем. Ты больше не одна, Бел.

У меня до боли сводит челюсть, когда я стискиваю зубы и прищуриваю глаза от негодования. Я хочу, чтобы Себастиан увидел мой гнев и страдание. Хочу, чтобы он понял, каково это, когда из твоей груди вырывают все еще бьющееся сердце.

– Я не одна. У меня есть моя…

Всхлип вырывается из горла, и горечь от собственных слов терзает меня, как незаживающая рана, которая не прекращает кровоточить.

Я снова крепко сжимаю челюсть и поднимаю взгляд к потолку, смаргивая слезы.

– У меня есть моя мама. Да, может, я и нищая, но я никогда не была одинока. Мое богатство – это любовь. Она бесценна.

На некоторое время воцаряется тишина, и спустя несколько секунд я решаюсь взглянуть на него, невзирая на слезы, льющиеся по щекам.

Себастиан хмурит брови и отстраненно смотрит на стену перед собой, а меня с новой силой охватывает горе.

Мамы больше нет. Она покинула меня. Навсегда.

Но я не единственная, кто потерял ее.

Вот дерьмо.

В мире, полном мерзких богатеньких ублюдков, Себастиан – последний человек, к которому я должна испытывать хоть каплю сочувствия, но я ничего не могу с собой поделать. Мы оба потеряли маму. И неважно, что он знал о ней гораздо меньше, чем я, и ему не приходилось иметь дело с бесконечными посещениями больниц и тяготами лечения. Мама никогда не читала ему на ночь и не пела колыбельные. Он был обделен этими моментами, и все же, она ушла и из его жизни. У меня остались хотя бы воспоминания, а у него не было даже их.

Я вытираю слезы со щек, отчего катетер капельницы в моей руке натягивается, и игла жалит кожу. Боль помогает мне вернуться в настоящее.

– Если ты не против, я бы хотела убраться отсюда. Сомневаюсь, что пребывание в больнице так уж необходимо для восстановления после сотрясения мозга.

– Может, и так, но я не был уверен в твоем душевном состоянии, когда ты очнешься. Даже без учета сотрясения, если бы у тебя произошел нервный срыв, успокоительные препараты были бы моим единственным средством помочь тебе. Доктор рекомендовал, чтобы в ближайшие пару дней кто-то находился рядом с тобой для наблюдения за твоим состоянием.

Прекрасно… очередное напоминание о том, что у меня теперь нет мамы, и я осталась совершенно одна.

Я ничего не знаю об этом парне – моем так называемом брате. Только то, что он придурок и один из никчемных дружков Дрю, что вызывает у меня досаду и тревогу. Я думала, что могу доверять Дрю, и вот к чему это привело.

Нащупав среди простыней кнопку вызова медсестры, я сосредоточенно жму на нее. Но от этого усилия у меня перехватывает дыхание, и я в изнеможении падаю на матрас, на мгновение потеряв четкость зрения.

В палату входит медсестра с темными косами, уложенными на макушке наподобие венка.

– О, ты уже очнулась. Я быстро проверю твои показатели и оставлю вас в покое.

У меня нет сил поднять голову, поэтому я лишь поворачиваю шею, чтобы взглянуть на нее.

– Не могли бы вы оформить документы на выписку? Я бы хотела уйти.

Она одаривает меня мягкой улыбкой, которая не отражается в ее взгляде.

– Прости, милая… но я не могу тебя выписать, пока доктор не даст добро. А он, насколько я знаю, ждет результатов томографии.

Я сжимаю челюсть так сильно, что боль в голове становится еще сильнее, и снова поворачиваюсь к Себастиану.

– Ладно. Раз уж я застряла здесь, нельзя ли мне увидеться с мамой?

Он морщит лоб, а на его лице отражается обеспокоенность.

О боже, ну что еще?

Себастиан наклоняется и упирается локтями в колени.

– Бел, это не та тема, которую мы бы хотели сейчас обсуждать, но для меня очень важно твое психическое состояние. Мне нужно знать, что ты понимаешь: пока мы с тобой ехали в больницу, твоя мать… наша мать… скончалась. Упокоилась с миром.

Боль от этого заявления – подтверждения того, что все произошедшее реально, бьет меня в грудь, словно кувалдой. Это эмоциональная боль, но я ощущаю ее физически. Воздух в легких замирает, пока я пытаюсь удержать горе внутри. Я не хочу распадаться на части, но ничего не могу с собой поделать. Скорбь поднимается к горлу, вырываясь наружу. Невыносимая боль прорывается оглушительными рыданиями, сотрясающими воздух. У меня не получается контролировать себя, и агония поглощает меня, пронизывая до мозга костей.

По щекам скользят холодные ручейки слез. Я ощущаю на себе взгляды медсестры и Себастиана и ненавижу это. В таком уязвимом состоянии я чувствую себя слабой и никчемной. А я к этому не привыкла.

– Да, – наконец отвечаю я, едва дыша. – Мне известно об этом. Я помню все, что произошло на вечеринке. – Я напряженно смотрю на него. – Все.

Себастиан бросает взгляд на медсестру.

– Можно нам кресло-каталку?

Женщина лишь молча кивает и снова оставляет нас наедине.

– Ого, так вот каково это – иметь деньги? Люди бросаются выполнять твои пожелания по одному лишь взгляду? Не задавая вопросов и не высказывая своего мнения?

Уголок его рта приподнимается, и он запускает пальцы в непослушные кудри, убирая их со лба.

– Нет, она медсестра, и ее работа предполагает сострадание. Она знает, что твоя мать умерла, и хочет помочь тебе. Не нужно ее винить. Любопытно, бедняки всегда ведут себя по-скотски по отношению к тем, у кого есть деньги? Если да, то у меня для тебя плохие новости, Бел. Ведь ты теперь одна из тех, у кого они имеются.

Я откидываюсь на подушку, пытаясь облегчить пульсацию в висках. Однако вряд ли это связано только с сотрясением. Вся эта ситуация – сложная и изматывающая, как самая настоящая мигрень.

– Мне не нужны твои деньги.

– Это не мои деньги, а твои. Или нашего дедушки, если угодно. Много лет назад он разместил средства в трастовом фонде для тебя и нашей матери. Они хранились там в ожидании момента, когда ты или мама заявите на них свои права. Теперь вся эта сумма принадлежит тебе.

По какой-то причине мне становится еще хуже от услышанного. Я бы отдала все богатства мира, лишь бы моя мама была рядом, живая и улыбающаяся.

– Деньги не имеют для меня никакого значения. Мне плевать на них. Я просто хочу ее увидеть, пожалуйста.

Я даже не пытаюсь смахнуть слезы, которые градом льются по щекам. На данный момент они мои неизменные спутники.

К счастью, в палату довольно быстро возвращается медсестра с креслом-каталкой. Борясь с тошнотой и головокружением, я приподнимаюсь, пытаясь перекинуть ноги через край кровати, но едва успеваю пошевелиться, как Себастиан оказывается рядом со мной, сверля твердым, непроницаемым взглядом.

– Дай помогу, – хмуро произносит он.

Больше всего на свете мне хочется оттолкнуть его, но я не могу себя заставить. Сейчас я нуждаюсь в том, кто поддержит меня и не даст сломаться под гнетом обстоятельств. Медсестра берет халат и передает Себастиану, который помогает мне надеть его. После чего он распутывает трубки капельницы и провода от кардиомонитора и ведет меня к креслу. От всех этих маневров у меня еще больше раскалывается голова, но мне все равно. Мне нужно увидеть маму.

Усадив меня в кресло, Себастиан вывозит из палаты и идет в другой конец длинного коридора.

Кажется, иметь деньги – это довольно здорово. Палаты гораздо просторнее, и вокруг очень тихо, что совсем не похоже на суматошные и шумные больницы, в которых обычно лежала мама.

Мы сворачиваем в палату в конце коридора, и я зажимаю рот рукой, увидев маму лежащей на койке. Она кажется спящей, и я почти представляю, как ее зеленые глаза открываются, и радость наполняет их, когда она улыбается мне. Но этого больше никогда не случится. Я не увижу ни ее улыбки, ни блеска глаз. Отныне все это останется лишь обрывочными воспоминаниями.

Я оглядываюсь на Себастиана.

– Это ты попросил перенести ее сюда?

Он кивает.

– Я хотел, чтобы у тебя была возможность попрощаться. У меня не получилось поговорить с ней. Со мной связался врач, но, когда я приехал, ее уже не стало. Как только я разобрался в ситуации, то сразу же отправился за тобой. Я знаю, как сильно ты ее любила. Иначе зачем бы ты вкалывала, чтобы помочь оплатить медицинские счета?

Я сглатываю комок в горле размером с теннисный мяч и смотрю на тускло-серую мамину кожу и белые полумесяцы ногтей. Я вижу ее тело, но понимаю, что ее нет в этой больничной палате. Осталась лишь оболочка души. Время замирает, и я чувствую такую сильную боль, словно мое сердце вырвали из груди. Холодные слезы неудержимо льются по щекам, и я закрываю лицо руками, пытаясь остановить их.

Этого не может быть по-настоящему. Этого не может быть.

В комнате раздаются прерывистые всхлипы, в которых слышится смесь ярости и скорби. Я не сразу понимаю, что этот звук исходит от меня. Мои легкие сжимаются, а пульсация в голове усиливается.

Кажется, меня сейчас вырвет.

– Я знаю, что сейчас тебе так не кажется, но все будет хорошо. Я обещаю. А я никогда не нарушаю своих обещаний, Бел.

Себастиан пытается успокоить меня, но он понятия не имеет, что говорит. Как он может считать, что все может наладиться? Моя мама… наша мама покинула нас. Умерла. Ничего больше не будет хорошо. Совсем.

Каждый мой вдох и выдох причиняет боль, пока я пытаюсь смириться с осознанием того, что она не вернется. Это не тихий сон, от которого она очнется, мама ушла навсегда.

Больше не будет тостов с корицей холодными вечерами. И посиделок в придорожных кафе, когда мы с ней рылись в кошельках в поисках мелочи, чтобы оплатить счет, и смеялись над каждой вещью, которую обнаруживали в недрах сумок. А также, никаких больше послеобеденных мыльных опер, во время просмотра которых я подшучивала над мамой, рассуждая о том, насколько они нелепы.

Воспоминания переполняют меня, угрожая вытеснить все жизненные силы, и я издаю еще один безутешный всхлип.

Я даже не попрощалась с ней. Не сказала, какой хорошей мамой она была, и то, что люблю ее больше всего на свете…

Теплые шершавые ладони обхватывают мои щеки. Перед глазами возникает лицо Себастиана, но его силуэт расплывается из-за слез.

– Мэйбел, дыши. Сделай глубокий вдох для меня, или нам придется выйти из палаты, пока ты не успокоишься.

Я пытаюсь сделать, как он сказал, но это все равно что втягивать воздух в легкие через соломинку.

Хватка усиливается, и он сдавливает мои щеки сильнее, а его пальцы становятся влажными от моих слез.

– Ну же, Бел. Дыши. У тебя получится.

Я наблюдаю за тем, как он вдыхает воздух через рот, а затем медленно выдыхает через нос. Я повторяю его движения и шумно вдыхаю, а затем со всхлипом выдыхаю обратно. Снова и снова.

Не знаю, сколько времени я провожу так, утопая в своем горе. Каким-то образом я оказываюсь на полу и позволяю холоду просочиться в кости. Сильные руки Себастиана прижимают меня к себе, не давая рассыпаться на части. Мерное биение его сердца возвращает меня в реальность.

Он отстраняется, и я замечаю, что его щеки красные и влажные, также как у меня.

– Тебе лучше?

Я не рискую снова смотреть на маму – не сейчас, когда я и так едва дышу. Мне хочется взять ее за руку и откинуть волосы с ее лица, но я не могу заставить себя сделать это. Ведь я знаю, что ее больше нет.

– Спасибо, что привел меня к ней. Но я… не могу здесь находиться. Я думала, что смогу, но нет. Мне невыносимо видеть ее такой. Я хочу домой.

Он кивает и осторожно помогает мне встать на ноги, а затем бросает взгляд через мое плечо на того, кто стоит у двери.

– Попросите доктора подготовить ее документы? Я приглашу частного врача, если ей понадобится дополнительный уход. Думаю, пребывание дома поможет Бел скорее поправиться.

– Конечно. Я все передам доктору.

Голос принадлежит медсестре, которая приходила ко мне в палату. Себастиан кивает ей, а затем помогает мне снова сесть в кресло. У меня дрожит нижняя губа, и я прикусываю ее, пытаясь сдержать слезы.

Утрата любимого человека – это ни с чем не сравнимое чувство. Кажется, будто ты потерял часть себя, и ее уже не вернуть.

Гнев и печаль борются во мне, пока Себастиан вывозит меня из палаты.

– Надень то, что у тебя с собой, а позже я закажу для тебя новую одежду. Или мы заберем твои вещи из общежития.

Я обмякаю в кресле, едва способная двигаться, не говоря уже о том, чтобы думать. Меня тошнит от мысли об университете. Я не хочу ни есть, ни спать, ни даже дышать. И просто хочу вернуть свою маму.

Себастиан продолжает говорить со мной так, словно я принимаю участие в беседе.

– Ни о чем не волнуйся. Я все организую. А сейчас лучше подумай о своем здоровье. Если с тобой что-нибудь случится…

На какое-то время я отключаюсь, погружаясь в темные глубины сознания, прячась от боли, гнева и печали.

Я потеряла все и всех. Маму. Дрю. Джеки. У меня ничего не осталось, и мне больше не для кого жить. Какой в этом смысл?

Внезапный толчок выводит меня из задумчивости, и, моргнув, я возвращаюсь в настоящее, понимая, что оказалась в машине.

Когда он успел сюда меня посадить?

Я в замешательстве ерзаю на сиденье и выглядываю в окно, за которым возвышается огромный особняк.

Это точно не мой дом.

– Я живу не здесь, – шепчу я.

– С этого момента здесь. Прости, Бел, я понимаю, что для тебя все это слишком, – мягко говорит Себастиан. – Но я не смогу защитить тебя, если ты будешь предоставлена сама себе. Отныне тебе следует жить в родовом поместье, чтобы я мог присматривать за тобой. Сейчас я вообще никому не доверяю.

Я машу рукой в сторону особняка.

– В этом нет никакого смысла. Ты ведь и сам живешь в Фабрике, а не здесь.

Он медленно выдыхает через нос.

– Уже нет. Когда наш дед умер, у меня не осталось другого выбора, кроме как вступить в наследство. Мое место здесь, поскольку я управляю делами семьи. Я по-прежнему буду продолжать учебу в университете и выполнять свои обязанности в Фабрике, но теперь я живу здесь. И ты тоже.

Его властный, не терпящий возражений тон снова вернулся, но у меня нет сил, чтобы спорить. По крайней мере, не сегодня.

Себастиан выходит из машины и обегает ее вокруг, чтобы открыть мне дверь. А после осторожно, словно я сделана из стекла, помогает вылезти из салона. Ноги не слушаются меня, дрожа как желе, а колени так и норовят подкоситься под тяжестью тела. Я чувствую себя очень слабой, но мне нельзя поддаваться этому состоянию.

Боль в голове утихла – вероятно, из-за обезболивающих препаратов, которыми меня накачали перед тем, как снять капельницу.

Если бы только у них было лекарство, способное облегчить душевную боль…

Я хватаюсь за его предплечье, но стараюсь не прижиматься слишком близко.

– Просто чтобы ты знал: я в состоянии ходить сама.

– Говорит та, что ходит словно новорожденный олененок.

Я кривлюсь и с недовольством смотрю на него, обнаружив, что Себастиан улыбается мне. Притом искренней и теплой улыбкой, которую дарят тем, кто дорог.

Но ведь это ложь! Я безразлична ему. Он просто использует меня и пытается поддержать имидж. Дело наверняка в этом.

Себастиан помогает мне подняться по ступенькам и дойти до парадного входа. Огромный особняк отделан стеклом, благодаря чему выглядит очень современно. Массивные черные двойные двери открываются после того, как Себастиан проводит ладонью перед датчиком возле ручки. Мы оказываемся в просторном фойе с блестящими мраморными полами и высокими потолками. Над нами сверкает люстра, которая кажется созданной из множества бриллиантов, а наверх ведет широкая лестница, от которой во все стороны расходятся комнаты на жилом этаже. У меня нет сил даже для того, чтобы прокомментировать, насколько все это… нелепо. Кому, черт возьми, может нравится жить в таком месте?

– Знаю, что ты к такому совсем не привыкла, и тебе нужно время, чтобы адаптироваться к переменам, но знай: ты можешь иметь все, Бел. И я не позволю тебе отказаться от этого права.

Я молчу. Что тут можно сказать? Это больше не моя жизнь. Я всего лишь марионетка в спектакле, где кто-то другой дергает за ниточки и управляет мной.

С бо́льшим терпением, чем я могла бы ожидать от него, Себастиан ведет меня вверх по лестнице и вдоль по длинному коридору с украшенными роскошным цветочным орнаментом стенами, дорогими тканями и ценными безделушками.

На мгновение я задаюсь вопросом, где остальные обитатели дома.

Неужели здесь больше никого нет?

За все то время, что я провела с Дрю, мне и в голову не пришло расспросить его о друзьях. С другой стороны, с чего бы мне делать это? Ведь мы с ним никогда не были вместе по-настоящему.