Неидеальный психотерапевт

Александр Лисовой

Неидеальный психотерапевт

Глава

Книга посвящается моей жене.

Эта книга называется «Неидеальный психотерапевт».

Наверное, потому что мне вообще всё меньше верится в идеальность как в хорошую меру человека. Я неидеальный психотерапевт. Неидеальный муж. Неидеальный отец. Я слишком много работаю, иногда отдаю своим идеям и замыслам время, которое могло бы принадлежать тебе, детям, нам.

Я это вижу. Не всегда вовремя, но вижу. И стараюсь возвращаться к тому, что для меня действительно важно.

Ты все эти годы веришь в меня, уважаешь мои выборы и удивительным образом умеешь поддерживать меня, не требуя становиться меньше. Рядом с тобой я чувствую свободу идти своим путём и одновременно очень ясно знаю, куда хочу возвращаться.

Наверное, близость вообще не в том, чтобы однажды стать идеальными друг для друга. Она в том, чтобы продолжать видеть друг друга настоящими, замечать, когда теряем что-то важное, и снова выбирать быть рядом.

Я очень ценю наши обычные часы, разговоры, поездки, вечера, время с детьми. Всё то, что невозможно положить в портфолио, измерить результатом или закончить словом «готово».

Спасибо тебе за веру в меня. За терпение к моей неидеальности. За нашу семью. И больше всего за то «мы», к которому мне хочется возвращаться снова и снова.

Глава

Клиент не единственный человек, с

которым что-то происходит во время

психотерапии.

Александр Лисовой

Введение

Повышение квалификации иногда помогает работать лучше. А иногда помогает ещё год не отвечать на вопрос, что именно вы уже умеете.

Почти всё в этой книге выросло из вопросов, к которым я возвращался снова и снова: после сессий, в заметках, в разговорах о психотерапии. Готовых ответов у меня было заметно меньше.

Вот секунда, из которой выросло больше страниц этой книги, чем из любой теории. Клиент замолчал, а у меня уже готова формулировка, которая кажется точной и полезной. До того, как я её произнесу, остаётся полсекунды. Именно в этой полсекунде книга и начинается.

Мы привыкли спрашивать, что происходит с клиентом. Привычка правильная, и книга не предлагает от неё отказываться. Она предлагает время от времени добавлять второй вопрос: что происходит с психотерапевтом, пока он помогает? Почему ему хочется интерпретировать именно сейчас? Кто успокаивается от его уверенного тона? В какой момент забота незаметно становится властью, а желание не торопить начинает оправдывать неподвижность? И кому нужна его нужность?

Сразу о том, чем эта книга не является. Это не учебник, не обзор теорий и не сборник техник. Она не заменяет обучение, супервизию или личную терапию. Знание, формулировка случая, интерпретация, рамка, влияние и сама асимметрия терапевтических отношений остаются здесь обычной частью работы. Я не ищу в этой книге виноватых и не предлагаю список правильных ответов.

Её предмет тоньше и неудобнее — то, что профессиональное действие попутно делает для нас самих. Действие может быть обоснованным, полезным клиенту и одновременно делать что-то ещё и для меня. Интерпретация помогает человеку увидеть связь, а заодно избавляет меня от неопределённости. Ясная формулировка случая организует работу и возвращает чувство компетентности ровно тогда, когда растерянность переносить труднее всего. Даже привычное «клиент немотивирован» иногда точно описывает происходящее, а иногда слишком легко избавляет от встречи с собственным бессилием. Поэтому главный вопрос книги не «правильно ли так делать».

Что это действие делает не только для клиента, но и для меня?

И это не попытка объяснить терапию только со стороны специалиста. Клиент приносит в отношения свой опыт, ожидания, реакции и свой способ быть рядом с другим человеком. То, что происходит в сессии, рождается во взаимодействии и не всегда аккуратно раскладывается на «моё» и «его». Я намеренно приближаю камеру к стороне психотерапевта не потому, что считаю её главной, а потому, что это та часть происходящего, за которую специалист отвечает и которую особенно легко не заметить, если у собственного действия уже есть хорошее профессиональное объяснение.

Важно, чтобы этот вопрос не превратился во внутреннего следователя. Он не ищет одну настоящую причину и должен допускать простой ответ: отдельной работы для себя я в этом действии не нахожу. То, что действие помогает и мне, ещё не делает его ошибкой. Психотерапевт не может вынести себя за дверь кабинета и работать оттуда, в стерильном виде. Ясность имеет право успокаивать, рамка имеет право держать, а ощущение полезности бывает просто приятным. Вопрос начинается не там, где действие что-то делает для меня, а там, где эта попутная польза остаётся незамеченной и понемногу начинает выбирать за меня. Цена этой незаметности может достаться и клиенту. Незамеченная функция действия постепенно меняет саму работу: её темп, её язык и то, сколько места в ней остаётся для версии клиента.

Самонаблюдение здесь не конечная точка. Оно нужно, чтобы ответ клиента снова мог что-то изменить в моей работе. Следующий шаг может найтись в разговоре с ним, в том, что я скажу дальше, или в супервизии, а иногда менять ничего не нужно, потому что после проверки прежнее действие остаётся точным. Что делать дальше, каждый раз приходится решать заново.

Скажу сразу и о себе: я пишу не с той стороны, где эти ловушки уже пройдены. Мне знакомо облегчение, когда запутанный случай наконец складывается в стройную версию, и знакомо удовольствие быть тем, кто нужен. Опыт от таких вещей не защищает. Иногда он лишь добавляет убедительных объяснений. Поэтому я стараюсь писать «я» там, где было бы спокойнее написать «некоторые коллеги».

Дальше я почти везде пишу «психотерапевт». Но книга адресована не только тем, кто именно так называет свою профессию. Если вы психолог и работаете с клиентами в консультативном или психотерапевтическом формате, это обращение и к вам. Не так важно, опираетесь ли вы на психодинамический, когнитивно-поведенческий, гуманистический, системный, интегративный или другой подход, работаете преимущественно разговором, упражнениями, образами, телесным опытом или сочетаете разные инструменты. У школ различаются язык, теория, техника и представления о том, что именно происходит в терапии. Но многие вопросы этой книги возникают раньше этих различий: что моё действие делает не только для клиента, зачем мне хочется сделать его именно сейчас, как собственная тревога, уверенность, нужность, усталость или профессиональное представление о себе начинают участвовать в выборе. Поэтому слово «психотерапевт» здесь не стирает различий между профессиями и подходами. Оно просто позволяет не менять название специалиста на каждой странице там, где речь идёт об общей человеческой стороне профессиональной работы.

Одну границу стоит назвать сразу. Большая часть материала книги выросла из работы со взрослыми, и большинство примеров, вопросов и различений рассчитаны на терапию совершеннолетних клиентов. В книге есть отдельные главы о парной, детской и подростковой работе. В работе с несовершеннолетними иначе устроены согласие, отношения с заказчиком и плательщиком, конфиденциальность, ответственность и сама фигура специалиста, поэтому выводы нельзя механически переносить между возрастами и форматами.

Если вы клиент терапии и всё же читаете эту книгу, у вас, вероятно, прибавится вопросов. Эти вопросы можно принести на сессию и обсудить вместе с психотерапевтом.

Теперь о том, как устроены главы. Каждая начинается с короткой фразы. Многие из этих фраз появились ещё до самих глав и годами копились в заметках после сессий. Другие родились уже по ходу работы из тех же вопросов. Каждая глава, в сущности, разбирает одну из этих фраз и тот механизм, который она помогает увидеть. Важно не только узнать механизм, но и понять, по каким признакам его можно заметить в собственной работе. Фраза здесь не вывод, а вход, и заострена она намеренно. Это не правило психотерапии, скорее линза, которая на несколько страниц делает один механизм особенно заметным.

Там, где у тезиса есть сильное возражение, я оставляю его внутри главы, чтобы книга не превратилась в систему, где автор всегда прав. В конце главы несколько вопросов. Правильных ответов у них нет: они не для оценки, а для наблюдения и собственного размышления. Обычно после них остаётся ещё один вопрос, вынесенный отдельно. Он не подводит итог и не требует ответа сразу, а просто оставляет главу открытой чуть дольше.

Читать подряд не обязательно. Можно открыть оглавление и начать с главы, которая зацепит. Можно брать по одной перед супервизией или интервизией и обсуждать не то, согласны ли вы с автором, а случаи из собственной практики, которые вспомнились во время чтения. Книга рассчитана на возвращение: некоторые главы после очередной трудной сессии читаются совсем иначе.

Эту книгу особенно легко читать о коллегах: о чужом супервизоре, о бывшем психотерапевте, о знакомом специалисте из ленты. Я предлагаю сначала попробовать читать её о себе.

Несколько слов о том, чего здесь почти нет. В книге нет череды подробных клинических историй, и это решение, а не осторожность: я не хочу подкладывать к каждой мысли готовую виньетку, когда большинство этих фраз и так напоминает профессиональному читателю собственный случай, иногда не один. Там, где эпизоды всё же появляются, они собраны из многих похожих часов или изменены так, чтобы никто не оказался узнаваемым. История клиента не должна быть платой за красивую иллюстрацию.

И одно обещание, на котором держится доверие к такой книге. Просить читателя честно смотреть на себя можно только на равных. Поэтому эпизоды здесь могут быть собраны из многих часов, но первое лицо собирать не из чего: всё, что написано от «я», случалось со мной на самом деле. Это не литературный приём и не исповедь ради эффекта. И я не думаю, что такое признание умаляет профессионализм. Скорее наоборот: замечать собственное участие в работе и уметь с этим обращаться, возможно, и есть профессиональная зрелость. Если я пишу «я», это правда.

Обещать, что после этой книги вы станете реже ошибаться, я не могу. Обещаю меньшее и, кажется, более полезное: некоторые вещи вы начнёте замечать раньше. Иногда на полсессии раньше. Иногда достаточно рано, чтобы остался выбор: сделать то же самое, уже понимая, зачем, или сделать иначе.

Психотерапевт не обязан быть идеальным человеком. Иначе подготовка к профессии длилась бы значительно дольше самой жизни.

Часть перваяКто здесь тревожится

Глава 1. Желание срочно помочь

Желание срочно помочь клиенту иногда является тревогой психотерапевта, которая получила профессиональное образование.

Желание помочь не нуждается в защите. Но у этого желания есть темп, и темп иногда выдаёт владельца. Помощь, которая может подождать, и помощь, которая не может подождать ни минуты, чаще различаются не размером сострадания, а тем, кому из двоих в кабинете сейчас невыносимо.

Изнутри срочность выглядит убедительно. Пауза начинает тянуть. Рассказ клиента распадается на мостики, по каждому из которых можно перебежать к чему-нибудь полезному. Слово «помочь» незаметно сжимается до «сделать что-то прямо сейчас», и рука уже тянется к интервенции. Снаружи это выглядит как активная, включённая работа, и в этом главная ловушка: тревога, одетая в профессиональные действия, производит впечатление компетентности. У неё хороший словарь. Она называет себя поддержкой, структурированием, нежеланием оставлять человека одного в трудном месте.

Интервенция делает что-то для клиента: предлагает связь, направление, опору. И одновременно она делает что-то для меня: заканчивает моё ожидание. Обе функции реальны, и вторая не отменяет первую. Вопрос только в пропорции и в том, какая из них сегодня определила темп.

У срочности есть и собственный вкус к инструментам. Она выбирает быстрое. Совет обгоняет вопрос, объяснение обгоняет исследование, готовая техника обгоняет непонятное молчание, а психообразование часто оказывается самым быстрым: три минуты, и я снова тот, кто знает. Медленные инструменты при этом никуда не исчезают из арсенала, просто они редко выигрывают гонку, о существовании которой клиент не догадывается.

Иногда психотерапевт задаёт вопрос, чтобы клиент задумался. Иногда чтобы самому перестать чувствовать растерянность.

Срочность умеет складно себя объяснять. «Нельзя оставлять его одного в этом» звучит благородно, пока я не спрошу себя: а он об этом просил? «Клиент ждёт от меня ответа» держится ровно до проверки: он правда ждал ответа или ему нужен был свидетель? «Сессия должна что-то дать» — кому именно она это должна? Ни одно из этих обоснований не ложь, каждое просто приходит немного раньше фактов, которые могли бы его подтвердить.

Я узнаю у себя это состояние по нескольким признакам. Темп моей речи растёт, хотя у клиента он не менялся, вопросы незаметно превращаются в предложения, а пауза клиента начинает ощущаться как моя недоработка, будто тишину в комнате поставят мне в счёт. И самый честный признак: облегчение после моей реплики наступает у меня раньше, чем что-либо успевает измениться у клиента. Когда я замечаю такое облегчение, я стараюсь спросить себя: что именно стало легче? В работе что-то изменилось или просто отпустило меня?

Есть и вечерняя версия той же проверки. Когда я перечитываю заметки после сессии, где мне было тревожно, по ним обычно видно, чьи реплики длиннее. И усталость после таких встреч бывает двух сортов: усталость от работы и усталость от спектакля полезности. Вторая почему-то слаще. Её легче принять за доказательство хорошо сделанной работы, и именно поэтому она вызывает у меня больше вопросов.

Было бы удобно закончить выводом, что торопиться плохо, а выдерживать паузу хорошо. Но тревога умеет носить обе униформы. Выдержанное молчание тоже бывает не про клиента. Оно хорошо работает ровно до тех пор, пока не становится универсальным ответом психотерапевта на собственную растерянность. У честной паузы есть своя функция: она позволяет клиенту услышать себя, а мне не выдать первую пришедшую мысль за клиническое чутьё. Только эту функцию легко изобразить. А есть и зеркальная ловушка: можно так долго подбирать идеальную формулировку, что живой момент успеет закончиться. Разница, выходит, не в действии и не в бездействии — униформа может быть любой. Вопрос один: кого сейчас обслуживает мой темп?

Я учусь различать, откуда берётся мой темп. Снаружи одинаковое ускорение может иметь разные причины. Иногда он меняется в ответ на то, что происходит с клиентом. Тогда я успеваю дослушать фразу до точки и отвечаю на то, что прозвучало. Иногда меня разгоняет собственная срочность: я начинаю готовить ответ с середины чужого предложения и отвечаю на то, что успел достроить сам. Потом эту скорость легко объяснить потребностями клиента. Одна и та же реплика может родиться и так, и так. Изнутри различие заметнее: когда темп отвечает происходящему, я не жду, что облегчение первым достанется мне.

У моего темпа есть цена и для клиента. Со временем клиент может начать приносить всё более сформулированный материал, чтобы не задерживать движение сессии: в кабинет попадает уже обработанное, а сырое, недодуманное, толком не названное остаётся снаружи. Обидно здесь то, что именно сырое обычно и есть материал. И он благодарит, часто искренне, причём заметно быстрее, чем что-то меняется в его жизни. Благодарность вообще самый быстрый корм для срочности, и я охотно читаю её как подтверждение точности, хотя иногда она подтверждает только скорость.

Но срочность бывает клинически верной. Есть риск, есть кризис, есть моменты, которые действительно уходят, если их не взять сейчас. В кризисной работе у скорости другой адрес. За пределами таких ситуаций у меня есть простая бытовая проверка: если реплика не испортится, пока я ещё немного послушаю, произносить её сию секунду не обязательно. И ещё одна, менее удобная: если из двоих в комнате невыносимо сейчас только мне, это ещё не значит, что вмешиваться нужно сейчас.

Профессиональное развитие состоит не только в том, чтобы знать больше техник, но и в том, чтобы реже применять их для успокоения себя.

Желание срочно помочь не нужно из себя выкорчёвывать, да и не получится. Порой достаточно вставить между желанием и действием один короткий вопрос и выдержать его. Случается, после этого вопроса я делаю ровно то, что и собирался, только теперь это выбор, а не разрядка. Иногда самое срочное, что происходит на сессии, происходит не с клиентом.

Вопросы к себе

— Какие формы чаще всего принимает моя срочность: вопрос, совет, интерпретация, психообразование, готовая техника или заполнение паузы?

— Что обычно происходит со мной за секунду до того, как я прерываю молчание?

— На какой из недавних сессий мой темп вырос сам, не вслед за клиентом?

— В какой момент пауза клиента начинает казаться мне моей недоработкой?

И ещё один вопрос

Если бы я сейчас ничего не сделал, кому из нас двоих стало бы труднее?

Глава 2. Кто в этот момент успокаивается

Психотерапевт, который не сомневается, может выглядеть успокаивающе. Правда, успокаивается в этот момент иногда главным образом он сам.

У нашей профессии есть фирменный звук. Ровный, тёплый, чуть замедленный голос, которым не говорят в очереди и не ссорятся дома. Клиенты его любят, и любят заслуженно: в этом голосе слышна устойчивость, а устойчивость в кабинете нужна как воздух. Сам по себе этот звук не проблема. Интереснее, кого он успокаивает первым.

У уверенности психотерапевта, как почти у всего в этой профессии, двойная функция. Когда я понимаю, что происходит, её не приходится специально производить: она просто сопровождает работу. Но когда я не понимаю, ровный тон делает кое-что важное лично для меня: он возвращает мне устойчивость раньше, чем вернулась ясность. Клиент слышит эту устойчивость и может принять её за знак знания. Так спокойствие, которое я произвёл для себя, оказывается предъявленным ему в качестве опоры, и никто в комнате не заметил момента передачи.

Уверенность бывает состоянием, а бывает предъявлением. Первая случается: материал понятен, направление видно, сомнений мало. Вторая производится: интонацией, паузой перед ответом, законченностью формулировок. Снаружи они звучат одинаково, и в этом их коварство. Со временем предъявление осваивается настолько, что включается само, без запроса, как свет в холодильнике.

После нескольких лет практики психотерапевт учится спокойно выдерживать неопределённость. По крайней мере, убедительно выглядеть во время неё.

Надёжного признака, что включилось именно предъявление, я у себя не нашёл. Сам по себе ровный тон ни о чём не сообщает: он звучит и там, где я спокойно понимаю происходящее. Настораживает другое сочетание: ясности внутри становится меньше, а речь при этом делается только глаже. Там, где я понимаю, я могу позволить себе думать вслух, спотыкаться, переспрашивать. Там, где перестал понимать, мне случалось ловить себя на обратном: речь выравнивается до профессионального глянца, как будто гладкость должна заменить недостающую опору. Отсюда проверка для собственных реплик: если снять с фразы терапевтический тон, останется ли в ней содержание? Иногда остаётся. Иногда под тоном обнаруживается аккуратно упакованное «я пока не знаю, что сказать». Правда, в самой сессии эта проверка срабатывает редко: чаще я слышу свой ровный голос уже задним числом, вспоминая, как именно произнёс фразу.

Клиническое мышление помогает не потеряться в сложности. Клиническая самоуверенность помогает не заметить, что уже потерялся.

Теперь о том, что достаётся клиенту. Если моя определённость становится привычной опорой, клиент может начать сверяться с ней раньше, чем со своим опытом: смотреть на моё лицо, когда рассказывает о решении, ждать кивка, приносить сомнения не для исследования, а для обмена на определённость. Собственное «может быть» тогда рискует звучать всё тише, потому что в комнате уже есть человек, у которого всё звучит законченно. И здесь приходится признать неудобное: клиент, который арендует мою устойчивость, удобнее в работе, чем клиент, который медленно учится доверять собственной. Пока это удобство оставалось незамеченным, оно выбирало за меня. Замеченное, оно возвращает мне выбор: поддержать сомнение клиента или снова аккуратно закрыть его своей определённостью.

У этой аренды есть продолжение, которое я долго не замечал. Клиент может научиться читать мой голос быстрее, чем содержание моих слов. Малейшее изменение интонации он может читать как заключение: спросил чуть серьёзнее, значит, дело плохо; отозвался чуть теплее, значит, двигаемся верно. Мой тон превращается в прибор, по которому человек меряет тяжесть собственного материала. А это означает неприятную вещь: я влияю не только тогда, когда формулирую интервенцию. Влияние продолжается каждой секундой моего звучания, и управлять им полностью невозможно, можно только помнить, что прибор включён.

Прямого «а вы уверены?» от клиентов я не слышал. И само по себе это ничего не говорит о том, насколько моя уверенность была уместной. Такой вопрос может не появляться потому, что предположение и так звучит как предположение, которое можно исследовать вместе. А может потому, что законченный тон уже поставил точку раньше слов. Для меня здесь важнее не наличие вопроса, а способ предъявления: могу ли я говорить достаточно ясно, не превращая голосом рабочую версию в готовое знание.

Иногда самой трудной фразой здесь оказывается «я не знаю». Произнести её мешает не только гордость. Мешает ощущение, что человек пришёл к специалисту за ответом, а специалист разводит руками. Но «я не знаю» не означает, что мне нечего предложить. У меня могут быть предположения, несколько возможных объяснений, вопросы, которые стоит проверить вместе. Разница в том, выдаю ли я одну из версий за ответ раньше, чем она им стала. Такое «я не знаю» не закрывает разговор. Оно оставляет место совместному исследованию и не требует производить уверенность раньше понимания.

Психотерапевт не обязан знать ответ. Он обязан заметить момент, когда начинает притворяться, что знает.

Есть ситуации, в которых всё сказанное выше требует серьёзной поправки. В остром кризисе, в панике, на первых встречах после потери клиенту бывает нужна именно одолженная устойчивость, и об этой работе в книге есть отдельная часть: там мой ровный голос звучит по прямому назначению. Разница в сроке аренды: одолжить устойчивость на сессию не то же самое, что сдать её в постоянное пользование. И ещё одно различение, которое меня выручает: можно быть непоколебимым в надёжности рамки и при этом открытым в понимании. Клиенту нужна моя уверенность в том, что этот час состоится и что я его выдержу. Моя уверенность в том, что я знаю его лучше него, нужна в основном мне.

В хорошие дни моё «я не знаю» звучит так же спокойно, как мои интерпретации. В такие дни клиенту достаётся не моя уверенность, а место для его собственной. Проверить, какой сегодня день, несложно. Достаточно услышать, чем сейчас занят мой ровный голос: сопровождает понимание или замещает его.

Вопросы к себе

— Что происходит с моим тоном в те минуты сессии, когда я меньше всего понимаю происходящее?

— Когда я в последний раз говорил клиенту «я не знаю», и что мне пришлось выдержать до и после этой фразы?

— По каким признакам я замечаю, что клиент сверяется с моей уверенностью раньше, чем со своим опытом?