Дед Мороз, подари маме счастье!

— Карандаши будут, — сказала Аня. — Сапоги тоже. А насчёт остального посмотрим. Только у меня просьба.

— Какая?

— Не вычёркивай ничего потому, что боишься меня расстроить. Можно не купить вещь. Но хотеть её — не запрещено.

Лиза потёрла пальцем зачёркнутое место.

— А если я хочу слишком дорогое?

— Тогда будем вместе думать. Не обязательно сегодня. И не обязательно всё покупать.

— А тебе чего хочется?

Аня даже растерялась.

— Сейчас? Душ и поспать без будильника.

— Это не новогоднее желание. Это просто лечение, — серьёзно сказала Лиза.

Бабушка фыркнула у плиты.

— Наконец в доме появился врач. Осталось рецепт выписать.

После ужина Аня помогла дочери с задачей про два автобуса. В одном ехали двадцать четыре школьника, в другом — на шесть меньше. Нужно было узнать, сколько детей отправились на экскурсию. Условия выглядели подозрительно простыми для задачи, над которой Лиза сидела уже десять минут.

Лиза честно считала. Ошиблась на трёх пассажиров, рассердилась, зачеркнула строчку и начала снова. Аня сидела рядом, читала рабочие сообщения. Игорь просил обновить список приглашённых к девяти утра. Потом отдельным письмом — проверить VIP-меню. Потом третьим — ответить, почему баннер ещё не согласован.

— Мам, ты опять работаешь? — спросила Лиза.

— Я изображаю человека, который любит чужие праздники.

— А твой кто организует?

На этот вопрос ответа не нашлось. Аня закрыла почту.

Телефон зазвонил, когда она несла тарелки в раковину. На экране высветилось «Игорь». Лиза подняла голову раньше матери.

— Папа?

— Угу. Иди пока зубы чисти, ладно?

— Я уже чистила после школы.

— После школы и после ужина — разные исторические эпохи.

Лиза поплелась в ванную. Дверь оставила приоткрытой. Аня видела узкую полоску света на полу и понимала: дочь слушает.

— Да, Игорь.

— Добрый вечер, Анна, — произнёс он тоном, которым обычно звонил подрядчикам. — Ты прислала список дополнительных расходов на Лизу. Что это?

— То, что там написано. Сапоги и школьные материалы. Можешь перевести свою часть?

— Школьные материалы? — переспросил он. — Она что, в художественную академию поступила?

— Пока во второй класс. Но там тоже почему-то требуют тетради.

— Ты же работаешь, Аня. Неужели не можешь купить ребёнку сапоги?

Она опустила тарелку в мойку. Слишком осторожно, чтобы не стукнуть.

— Могу. Я и куплю. Мы договаривались, что расходы на Лизу несём оба.

— Не надо мне рассказывать, о чём мы договаривались. Ты сама выбрала эту самостоятельность. Кстати, на работе у тебя пока всё неплохо, насколько я понимаю. Корпоратив доверили. Могла бы уже научиться быть благодарной.

Бабушка в соседней комнате шумно закрыла шкаф. Никакого шкафа она, скорее всего, не закрывала. Просто хотела сообщить, что всё слышит.

— Игорь, — сказала Аня, — давай разделять работу и нашу дочь. Я спрашиваю, переведёшь ли ты деньги на вещи, которые ей нужны.

— Сначала пришли чеки. Я не намерен оплачивать твои фантазии.

— Хорошо. Пришлю чеки.

— И ещё. Не вздумай устраивать на корпоративе свои сцены. Кристина сказала, что ты сегодня выглядела очень напряжённой.

Аня закрыла глаза. Вот и добрались до главного.

— Всего доброго, Игорь.

— Я не закончил.

— А я — да.

Она нажала отбой. Две секунды смотрела на экран, ожидая привычного нового звонка. Он не последовал.

В ванной шумела вода. Потом послышалось шлёпанье домашних тапочек, и Лиза появилась в дверях с мокрым подбородком.

— Он приедет на Новый год? — спросила она.

Вот чего не было в её списке. Ни одной вещи дороже этого вопроса.

— Не знаю, солнышко. Мы с ним об этом не говорили.

— Можно я сама спрошу?

Аня почувствовала, как подступает ответ «лучше не надо». Ей хотелось защитить дочь от ещё одного холодного голоса, ещё одной обещанной и не состоявшейся встречи. Но отказаться за ребёнка — тоже способ отнять у него право хотеть.

— Конечно, можешь, — сказала она. — Только если папа не сможет приехать, это не потому, что ты что-то сделала неправильно. Договорились?

Лиза посмотрела на неё настороженно.

— Я и не думала, что неправильно.

— И хорошо.

Аня обняла её одной рукой. От волос пахло детским шампунем и чем-то сладким, совсем домашним. Лиза выдержала объятие секунд пять, потом стала выбираться.

— Мам, у тебя рука мокрая. И я уже большая.

— Прости. Забыла. Восемь лет, ипотека, всё такое.

Когда Лиза ушла укладываться, бабушка положила на стол сложенные пополам купюры. Не много. Ровно столько, сколько она умела незаметно откладывать с пенсии, покупая себе чай подешевле.

— На сапоги, — сказала она.

— Ма, убери. Тебе за давление платить.

— Таблетки куплены. Сапоги ребёнку нужны сейчас.

— Я сама разберусь.

— Да вижу я, как ты разбираешься, — мать повысила голос и тут же посмотрела в сторону дивана. Заговорила тише: — Ань, ты у меня с семнадцати лет всё сама. Сама училась, работала, сама замуж вышла за этого… дипломированного начальника. Можно хоть иногда не делать из помощи преступление?

Аня собиралась ответить. Уже нашла три разумных довода: пенсия небольшая, у мамы лекарства, её долги вообще не должны переходить на другого человека. Но увидела руки матери. Коротко остриженные ногти, тонкие голубоватые жилки. Эти руки держали её в детстве, носили сумки, утюжили школьные воротнички. Теперь лежали рядом с парой купюр, словно просили разрешения делать то, что всегда делали.

— Я не хочу, чтобы ты на нас тратилась, — сказала Аня.

— А я хочу, — ответила мать. — Представляешь, какие мы обе упрямые?

Аня взяла деньги, не пересчитывая.

— Верну с премии.

— Вернёшь, когда перестанешь считать мою любовь кредитом.

Мать сказала это сухо, почти сердито, и пошла мыть чашку. Аня осталась сидеть. Хотелось заплакать. Но из-за чашки на кухне уже шла война с засохшим чаем, и было как-то неловко устраивать конкурирующую драму.

Ночью Лиза долго ворочалась рядом. Диван скрипел каждый раз, когда она переворачивалась, а Аня делала вид, что спит. За окном проехала снегоуборочная машина, осветив потолок жёлтым светом. Трещина ненадолго превратилась в тонкую дорожку.

— Мам, — прошептала Лиза.

— М-м?

— А если я чего-то очень хочу, но это не продаётся, можно всё равно просить?

Аня уже почти проваливалась в сон.

— Конечно. Только я не обещаю, что получим.

— Я у тебя и не прошу, — тихо ответила дочь.

— Вот это меня почему-то настораживает, — сонно пробормотала Аня. — Ладно, не рассказывай. Спокойной ночи.

Лиза затихла. Прошло несколько минут. Когда дыхание матери стало ровным, девочка осторожно выскользнула из-под одеяла и достала из школьного рюкзака тетрадный лист. Это был черновик письма, которое она уже переписала на красивую бумагу и отдала учительнице.

На черновике было много зачёркнутого. В одном месте ручка оставила синее пятно, похожее на растёкшуюся звёздочку. Лиза провела по нему пальцем, потом прочитала шёпотом самые страшные строчки. Про папу. Про квартиру. Про то, как мама плачет, когда думает, что никто не видит.

Она боялась не того, что желание не исполнится. Страшнее было представить, как папа прочтёт её письмо и снова начнёт ругать маму.

Лиза сложила лист пополам, потом ещё раз. Положила под подушку, но тут же передумала: если мама будет менять наволочку, найдёт. Тогда спрятала его за старую книжку со сказками, где обложка отставала от корешка.

Вернулась под одеяло, прижалась к матери осторожно — чтобы не разбудить.

Аня, не открывая глаз, протянула руку и привычно накрыла её плечо.

Лиза задержала дыхание. Потом расслабилась и уткнулась носом в мамину ладонь.

Письмо уже уехало. Его нельзя было вернуть из коробки, как куклу с магазинной полки.

Лиза прижала ладонь к щеке и представила, как Дед Мороз разворачивает лист, испачканный синей ручкой. Пусть только дочитает до конца.

Глава 3. Обои с облаками.

На следующий день Лиза нарисовала не тот дом.

Она поняла это ещё до того, как учительница подошла к её парте. На листе стояла большая светлая квартира. Два окна, коридор, дверь в детскую. Над кроватью — голубые облака. Лиза старательно раскрасила каждое, хотя остальные дети в основном рисовали дома снаружи.

— Это что у тебя? — спросила соседка по парте, заглянув через локоть.

— Квартира.

— А почему без крыши?

— У квартиры крыша общая, — объяснила Лиза. — На всех. Её не нарисуешь.

Соседка не стала спорить. Она рисовала красный коттедж с трубой, из которой валил дым, и явно считала, что вопрос крыши у неё решён намного лучше.

На доске было написано: «Место, где я живу». Учительница сказала, что можно нарисовать двор, комнату, кухню или даже свой любимый уголок. Главное — чтобы на рисунке было то, что человек считает домом.

Лиза честно начала с любимого уголка. Только жила она теперь совсем в другом месте.

Она положила голубой карандаш. Посмотрела на рисунок и вспомнила, как мама однажды стояла в дверях их прежней квартиры с двумя большими сумками. Лиза тогда спросила, куда они едут, и мама ответила: «К бабушке, ненадолго». Слово «ненадолго» оказалось очень удобным: его никто не мог измерить линейкой, а значит, и проверить.

Девочка потянулась за ластиком.

Сначала исчезла кровать с резным изголовьем. Потом шкаф. Потом дверь в комнату. Облака не стирались: голубой карандаш был жирным, оставлял на бумаге мутные пятна. Лиза терла всё сильнее, пока лист не пошёл мелкими катышками.

— Осторожнее, — предупредила учительница, проходя между рядами. — Дырку сделаешь.

— Я не то нарисовала.

— Почему не то? Красиво же.

Лиза посмотрела на чистое место посередине листа, где ещё минуту назад стояла её кровать.

— Я там больше не живу.

Учительница на секунду задержалась рядом.

— Тогда можешь нарисовать то место, где живёшь сейчас. Или оставить воспоминание. Тут нет неправильного ответа.

Лиза кивнула, хотя именно неправильный ответ её и беспокоил. Если нарисовать старую квартиру, мама подумает, что у бабушки плохо. Если нарисовать бабушкину, получится, будто она забыла ту, где папа когда-то смеялся и подбрасывал её к потолку.

Она повернула лист другой стороной и нарисовала кухню бабушки. Маленький стол, три стула, чайник с отбитым носиком, окно. На подоконнике — цветок, который бабушка называла несчастной геранью, хотя поливала его чаще всех остальных.

Потом изобразила маму, бабушку и себя. Мама получилась такой длинной, что её голова почти упиралась в верхний край листа. Бабушке Лиза нарисовала большой карман на халате: там всегда находились конфеты и бумажные платочки. Себе — два разных носка. Это было честно.

Когда учительница вернулась, Лиза уже закрашивала скатерть в жёлтый цвет.

— Как уютно, — сказала та. — А кто это у тебя возле окна?

— Моя мама. Она высокая, только на рисунке выше.

— А рядом?

— Бабушка. И я. У нас места мало, поэтому мы стоим близко.

Учительница улыбнулась. Лиза тоже улыбнулась, но внутри неприятно кольнуло. Получалось, что на рисунке уместились все, кто каждый день был дома. А папу рисовать было некуда.

Она достала голубой карандаш и в свободном уголке нарисовала крошечное облако. Сама не знала зачем.

Вечером мама пришла раньше обычного. Не намного — всего на сорок минут, — но Лиза встретила её так, словно за окном неожиданно объявили дополнительный выходной.

— У тебя что, начальник заболел? — спросила она, пока Аня снимала шарф.

— Лучше. На совещании у него сел телефон, а без телефона он не способен докричаться до подчинённых.

— Ты опять говоришь про козла?

— Про технику, Лиз. Исключительно про технику.

— Ага.

Аня погладила её по голове. На шапке дочери висела снежинка — настоящая, растаявшая только у самого виска. Во дворе выпал свежий снег, немного, почти символически. Возле подъезда дети уже пытались сделать из него снеговика. Снеговик пока напоминал грязный шарик, которому очень не повезло родиться.

— Что у тебя в школе? — спросила Аня.

— Нормально.

— Это оценка или уголовное дело?

— Мам, нормально — это нормально.

— Понятно. Словарь обогатили.

Лиза помолчала, наблюдая, как мама ставит пакет на пол, выбирает из него хлеб, мандарины и молоко, достаёт чек и машинально сворачивает его несколько раз.

— Мы сегодня дом рисовали, — сказала она.

— Здорово. Покажешь?

— Он немного… двухсторонний.

Аня не стала уточнять, что значит двухсторонний дом. За восемь лет материнства она усвоила: лучше сначала увидеть, а уже потом задавать вопросы. Иначе можно случайно согласиться на выращивание личинки в банке.

Лиза принесла альбом. Первой открыла сторону с бабушкиной кухней. Аня долго рассматривала три фигурки. Узнала халат матери, скатерть, окно. Себя узнала по тёмным кругам под глазами, изображённым коричневым карандашом.

— Очень похоже, — сказала она. — Особенно бабушкин карман. А у меня что на лице?

— Ты просто устала.

— А-а. Реализм. Хороший жанр.

— У тебя глаза красивые, — уточнила Лиза. — Просто тут цвета не было.

Аня наклонилась и поцеловала её в макушку. Девочка не возражала, пока мама не заметила вторую сторону листа.

— А тут что?

— Не смотри.

Поздно. Аня уже увидела под стёртым голубым облаком знакомую форму кровати и рядом узкий шкаф с белыми ручками.

Всё было нарисовано неровно, с детскими неправильными пропорциями. Но она узнала эту комнату сразу. Узнала даже полоску возле окна — там Игорь когда-то сам подрезал обои, и рисунок чуть не совпал на стыке. Тогда они смеялись, спорили, кто виноват, а маленькая Лиза хлопала ладошками и требовала «ещё облаков».

— Это наша прежняя квартира, — тихо сказала Аня.

— Я сначала её нарисовала, — призналась Лиза. — А потом вспомнила, что задание про сейчас. И стёрла.

Аня села рядом на диван. Лист у неё в руках казался до смешного лёгким. На нём почти ничего не осталось — пара стен, след шкафа, голубые разводы. Почему-то от этого стало тяжелее, чем если бы дочь нарисовала всё аккуратно.

— Ты не обязана была стирать, — сказала она.

— Но мы же там не живём.

— Не живём.

— А можно рисовать то, чего нет?

Аня посмотрела на неё.

— Можно, конечно. Даже то, что очень хочется вернуть.

Лиза обрадовалась не сразу.

— А тебе не будет грустно?

Вот она, маленькая бухгалтерия чужих чувств. Восемь лет, а уже считает, сколько мама выдержит, что можно говорить, а о чём лучше промолчать.

— Будет немного, — честно ответила Аня. — Но грустно мне и так иногда бывает. Это не значит, что тебе нельзя помнить хорошее.

Лиза повернула альбом, разглаживая пальцем протёртый уголок.

— Я просто не хочу, чтобы ты думала, будто мне у бабушки плохо.

— А тебе плохо?

— Нет. Только мы с тобой спим вместе, а бабушка ночью ходит в туалет и разговаривает с дверью.

— Она с дверью разговаривает?

— Говорит: «Ну что ты опять скрипишь, зараза». Я слышала.

Аня фыркнула.

— С дверью у бабушки отношения сложные. Они давно вместе.

— И ещё… — Лиза помедлила. — Раньше у меня было место для всех книжек. А сейчас часть в пакетах. Я иногда забываю, какие у меня есть.

— Понимаю.

— Ты не обиделась?

— Нет, солнышко.

Аня положила ладонь ей на спину и почувствовала, какая она тонкая под домашней футболкой. Вчера Лиза пыталась отказаться от куклы. Сегодня — от воспоминания о комнате. Как будто всё, чего хотелось, нужно было заранее согласовывать с чьей-нибудь усталостью.

— Слушай, — сказала Аня. — Давай найдём фотографию. Ту, где ты в пижаме с лисами и с огромным воздушным шаром. Помнишь?

— Где папа держал гирлянду?

— Да.

Лиза кивнула сразу. Настороженность исчезла из её лица так быстро, что Аня почувствовала укол вины. Девочке нужно было всего лишь разрешение помнить.

Старые снимки хранились в телефоне, которым Аня давно не пользовалась. Он лежал в ящике рядом с гарантийными талонами, запасными батарейками и инструкцией к мультиварке, у которой сама мультиварка давно сломалась. Разумный человек выкинул бы половину содержимого. В их семье разумных людей не оказалось.

Телефон включался медленно. Лиза сидела рядом и не дышала, как будто они вызывали не галерею фотографий, а маленького духа из прошлой жизни.

— Там пароль, — напомнила она.

— Я помню.

На секунду Аня действительно испугалась, что не помнит. В прежнем доме столько вещей происходило по привычке, автоматически, без участия мысли. Пароли, списки покупок, даты платежей. Потом они переехали, и каждую мелочь пришлось учить заново.

Экран наконец загорелся.

Фотографии сначала были обычными: Лиза на самокате, бабушка с пирогом, случайный снимок потолка, сделанный детским пальцем. Потом нашёлся декабрь нескольких лет назад.

Игорь стоял на стремянке у окна в старой домашней футболке и держал целый клубок гирлянды. Одной рукой он пытался распутать провода, другой придерживал Лизу, которая решила немедленно залезть к нему. На следующем кадре оба смеялись, и Аня вспомнила, что тогда тоже смеялась — не из вежливости, не чтобы сгладить его настроение, а просто потому, что двое любимых людей выглядели очень глупо.

— Папа тут смешной, — сказала Лиза.

— Очень.

— Он говорил, что мы повесим лампочки по всей комнате. Даже над шкафом.

— А потом выяснилось, что провод короткий.

— И он сказал, что надо удлинить Новый год!

Лиза захихикала. Аня тоже вспомнила эту фразу. Игорь тогда действительно был смешным. Ему нравилось возиться с ёлкой, он покупал дочери нелепые украшения, умел сделать из обычного завтрака событие. По воскресеньям жарил сырники, которые всегда пригорали с одной стороны. Если сосед по лестничной клетке жаловался на шум, Игорь с виноватым видом обещал им больше не радоваться так громко.

«Он ведь не сразу стал тем человеком, — подумала Аня. — Или я не сразу стала замечать?»

Она не знала ответа. Наверное, оба варианта были бы слишком простыми.

На следующей фотографии пятилетняя Лиза стояла на кровати и показывала в камеру язык. За её спиной тянулись белые облака с тонкими голубыми контурами. Обои выбирали вместе. Аня хотела что-нибудь спокойное, без рисунка: так практичнее, можно будет менять мебель. Игорь предложил облака — увидел образец в магазине и сказал, что в детской должно быть похоже на небо, а не на приёмную у стоматолога.

Тогда Аня поцеловала его прямо между стеллажами с рулонами. Продавщица кашлянула, смущённая их счастливой глупостью.

Лиза протянула палец к экрану.

— Вот это моё облако. Видишь, маленькое, рядом с лампой? Я думала, что оно похоже на рыбку.

— Оно и было похоже на рыбку.

— А папа говорил — на картошку.

— Папа всегда видел в искусстве что-то съедобное.

Они ещё долго листали снимки. Аня замечала то, чего тогда не видела. На одном кадре Игорь держал её за плечи и смотрел в объектив, а она смеялась во весь рот, слишком довольная жизнью, чтобы думать о том, какой у неё живот. На другом — стояла на кухне без косметики, в растянутом свитере, и совсем не казалась себе некрасивой.

Позже появились другие фотографии. Более аккуратные, постановочные. Рестораны, костюмы, дорогой стол, за которым всем полагалось сидеть «прилично». Игорь на снимках смотрел уже не столько на них, сколько на то, как они выглядят. Аня заметила, что стала заранее выбирать удачный ракурс, прижимать локти к телу, проверять, не выбилась ли прядь из причёски.

Она попыталась вспомнить, когда всё изменилось.

Не получалось.

Сначала Игорь получил новую должность. Потом денег стало значительно больше. Потом появились замечания, произнесённые будто между прочим: зачем ей столько времени с ребёнком, если можно нанять няню; почему она вечно ходит в одном и том же; отчего в доме опять беспорядок. Любую вещь можно было исправить. Купили шкафы, поменяли шторы, наняли уборщицу. Только ощущение, что она всё время недотягивает до какой-то невидимой нормы, никуда не делось.

Однажды Аня потратила почти весь день на семейный ужин. Игорь позвонил за полчаса до возвращения и сообщил, что задержится. Ещё через два часа, уже за полночь, пришёл и спросил, зачем она опять приготовила столько еды. «Ты же знаешь, мне нужно держать форму». Он даже не кричал. Просто посмотрел на остывшее мясо и поставил портфель на стул, где обычно сидела Лиза.

Аня тогда убрала тарелки. И впервые не стала рассказывать ему, как прошёл её день.

Событие было совсем небольшим. Не из тех, о которых рассказывают подруге по телефону со словами «представляешь, что случилось». От таких мелочей не уходят утром с чемоданом. Но именно из них почему-то и складывается жизнь, в которой однажды оказывается нечего сказать.

— Мам, — позвала Лиза.

Аня вздрогнула. Телефон потемнел у неё в руке.

— Да?

— Ты сейчас опять вспомнила плохое?

— Немножко.

— Можно тогда обратно на гирлянду? Где папа смешной.

Она не просила оправдать отца. Не требовала делать вид, что после того Нового года ничего не произошло. Она просто хотела ещё раз посмотреть на фотографию, где они все умели смеяться.

Аня разблокировала телефон и вернулась к нужному снимку.

— Конечно.

Они сидели рядом, пока на кухне бабушка гремела кастрюлями и тихо ругалась на плохую крышку. Потом Лиза попросила отправить ей фотографию. Аня переслала. Девочка долго смотрела, проверяя, появилась ли она у неё в телефоне, и наконец убрала его в карман.

— Я не забуду эту комнату, — сказала она. — Даже если у нас потом будет другая.

— Не надо забывать, — ответила Аня.

— А можно в другой тоже облака?

— Можно. Если тебе не надоест.

— Мне не надоест.

— Ты это же говорила про овсянку с бананом. Через три дня она у нас официально стала врагом народа.

Лиза улыбнулась, но быстро посерьёзнела.

— А если у нас не будет другой комнаты?

Вопрос повис между ними. Аня хотела сказать «будет». Почти сказала. Ей отчаянно хотелось быть такой матерью, которая уверенно называет будущее, словно это соседняя остановка: доедем, выйдем, всё будет на месте.

Но у неё не было денег на квартиру. Была работа под началом бывшего мужа, новогодняя премия под большим вопросом и маленький листок с перечёркнутой куклой.

— Тогда сделаем облака здесь, — сказала она. — Для начала. Хочешь?

Лиза посмотрела на узкую стенку над диваном. На ней висела старая репродукция с лесом. Бабушка утверждала, что в семье эта картина уже тридцать лет, и «ничего с ней не случилось, в отличие от людей».

— А бабушка разрешит?

— Спросим.

Бабушка появилась в дверях с полотенцем через плечо.

— Что разрешить?

— Мы хотим облака, — сообщила Лиза.

— На улице полно. Берите, сколько надо.

— Бумажные. Над диваном.

— Вот так новости. У меня тут потолок держится на приличии, а вы уже небо обустраиваете.

— Мы на стену, ма, — объяснила Аня. — На бумажный скотч. Не повредим обои.

Бабушка помолчала, окинула взглядом их диван, стопку учебников на подоконнике и Лизин альбом.

— Делайте. Только если стенку испортите, будете лично договариваться с хозяином квартиры.

— Ты хозяйка квартиры, — напомнила Аня.

— Тем более. Я страшная женщина, когда мои обои трогают.

Через полчаса они вырезали облака из обычной белой бумаги. Ножницы были одни, и потому процесс напоминал очередь в муниципальном учреждении: каждый терпеливо ждал, пока предыдущий закончит свою важнейшую операцию. Лиза руководила художественной частью. Аня отвечала за скотч и технику безопасности. Бабушка, которая только что собиралась смотреть сериал, пришла с табуреткой и заявила, что у неё рука вернее.

Первое облако получилось слишком круглым.

— Это пельмень, — вынесла приговор Лиза.

— Облако-пельмень, — предложила Аня. — Редкое атмосферное явление.

Второе было похожим на варежку. Третье — на странную птицу. Только четвёртое, вытянутое и чуть кривое, Лиза одобрила.

— Это нормальное. Такое было возле моей лампы.

Аня прикрепила его над местом, где обычно лежала дочь. Следом появилось ещё несколько. Теперь стена выглядела не как детская из журнала, а как результат работы маленького метеорологического кружка. Одно облако съехало набок, и бабушка велела оставить его так, потому что «ветер же бывает».

Лиза забралась на диван и легла, вытянувшись во весь рост.

— Теперь видно, — сказала она.

— Что?

— Если проснуться ночью, видно, что это наше место.

Аня присела рядом. Диван скрипнул под ней. За стеной кто-то включил телевизор, в коридоре загудела старая батарея. Ничего не стало просторнее или богаче. Шкаф по-прежнему закрывался с усилием, а на подоконнике стояли все Лизины книжки, которые не влезали на полку.