Невязка рендера

Он остановился у витрины маленького магазина при церкви — свечная лавка, с золочёной вывеской и запахом воска, который чувствовался даже через стекло. Внутри за прилавком сидела женщина в платке и вязала.

Марк вошёл.

— Здравствуйте. Можно у вас спросить?

Женщина подняла глаза.

— Свечи продаём. Спрашивайте.

— Вот у вас свечи. Восковые?

— Восковые, — сказала она с некоторой гордостью. — Хорошие. Не парафин.

— А откуда воск привозят?

Женщина на секунду задумалась. Потом сказала:

— Со склада.

— А на склад откуда?

— Ну… оттуда. — Она повела рукой куда-то в сторону, неопределённо. — Привозят. Нам-то что? Нам привозят — мы продаём.

— А вы не знаете, с какого завода? Или из какой губернии?

Женщина посмотрела на него внимательнее. В её взгляде появилось что-то настороженное — не страх, а скорее раздражение, как у человека, которому мешают заниматься делом.

— Молодой человек, вам свечи нужны или допрос?

— Свечи нужны, — сказал Марк. — Одну.

Он купил самую простую, тонкую, за сорок рублей. Женщина завернула её в бумагу и отдала ему, и он вышел на улицу с ощущением, что задал вопрос, на который в этом городе нет ответа — и что это никого, кроме него, не смущает.

Дома он развернул свечу и положил на стол под лампу. Воск был гладкий, чуть желтоватый, с еле заметным медовым запахом. Хорошая свеча. Настоящая. Без штампа, без клейма, без указания производителя.

Марк покрутил её в пальцах.

Он вспомнил, как в детстве бабушка в Вологде доставала из сундука точно такую же свечу — только ту хранили годами, потому что она была дорогая. Одна. На всю зиму. Зажигали её, только если отключали свет.

А здесь их сжигали по две с половиной тысячи за вечер. Каждую субботу. И никто не спрашивал, откуда они берутся.

Марк отложил свечу и открыл ноутбук. Записал в файл: «Свечи. Дефицит 10х. Источник неизвестен. Продавцы не знают. Бухгалтерия сходится».

Потом закрыл глаза и прижал ладони к векам. Перед глазами поплыли жёлтые круги.

В тишине квартиры было слышно, как тихо-тихо тикает настенный кварцевый хронометр. Впервые за эти месяцы ему стало не просто интересно. Ему стало по-настоящему жутко.

Он встал, подошёл к окну и выглянул на улицу.

Внизу, у тротуара, стояла машина. Тёмная, с выключенными фарами, но с работающим двигателем — из выхлопной трубы шёл пар. Марк не помнил, стояла ли она здесь раньше. Может быть, стояла. Может быть, только что подъехала.

Он смотрел на неё, наверное, целую минуту. Потом машина медленно тронулась с места и уехала в сторону Любанского переулка, аккуратно объехав сугроб.

Марк задёрнул штору.

— Показалось, — сказал он вслух.

И сам себе не поверил.

---

Глава 4. Чистота потолков

К началу марта 2009 года весна в Петербурге всё ещё казалась нереализуемой давней угрозой. На улице шёл мокрый, тяжёлый снег, который тут же превращался на асфальте в серую маслянистую кашу, и Марк, добираясь до библиотеки, дважды промочил ботинки.

В читальном зале на Чернышевской было тепло и сухо. Пахло пылью, старой бумагой и отоплением. Библиотекарша — та же самая, с пучком, — уже здоровалась с ним кивком, как со своим. Марк сел на привычное место у окна, отогрел зябнущие пальцы о фаянсовый стакан с чаем из автомата в коридоре и открыл планшет.

В тот день он изучал оцифрованную коллекцию интерьерных акварелей Гау, Премацци и Ухтомского, а также редкие дагеротипы середины XIX века, запечатлевшие парадные залы Зимнего, Мраморного и Мариинского дворцов. Фотографии были нечёткие, с длинной выдержкой, снятые при естественном свете, но именно в этой нечёткости и была их ценность: они не были приукрашены художником.

Марк вывел на экран акварель 1848 года: Концертный зал Зимнего дворца. Высокие, уходящие под десятиметровую высоту своды, белая лепнина с тончайшими растительными виньетками, позолоченные карнизы и тяжёлые бронзовые люстры.

Он приблизил фрагмент плафона — место, где массивный рожок люстры со свечами находился всего в полуметре от белоснежной лепной розетты.

Потолок сиял.

Марк откинулся на спинку стула и посмотрел на него издалека, целиком. Потом снова приблизил. Потом открыл соседнюю акварель — тот же зал, другой ракурс. Потом дагеротип. Потом ещё одну акварель.

Потолки сияли везде.

Он полез в справочник по физической химии и процессам горения — тот самый, с развала, только другой том, — и нашёл главу о продуктах сгорания органических материалов.

В середине XIX века парадные залы освещались тысячами свечей, масляными лампадочками и открытыми каминами. Воск, стеарин и особенно животный жир при сгорании выделяют не только углекислый газ, но и плотную взвесь мелкодисперсного сажевого углерода, смол и тяжёлых копотных фракций. В закрытом помещении без принудительной приточно-вытяжной вентиляции — а в дворцах XIX века вентиляция была исключительно естественной, гравитационной — горячий воздух от люстр поднимается вверх и оседает на самых холодных поверхностях. То есть строго на потолке и лепнине.

Марк вытащил блокнот и начал считать от руки — ему так лучше думалось.

Если за один бал сжигается две тысячи свечей, а каждая свеча даёт при сгорании хотя бы десять-двадцать граммов сажи, то за вечер на лепнине над люстрами должно оседать от двадцати до сорока килограммов чистого углерода. Он пересчитал. Получалось больше: при неполном сгорании и фитилях того времени — от двухсот до четырёхсот граммов на квадратный метр потолка в непосредственной близости от люстры.

Марк посмотрел на цифру. Потом на акварель. Потом снова на цифру.

За зимний сезон в тридцать балов потолок должен был покрыться жирной, въевшейся чёрной копотью. Побелка и чистка лепнины требовались бы после каждого отопительного сезона. А сложная гипсовая резьба за пять лет превратилась бы в заплывший чёрным нагаром монолит — как каминная труба изнутри.

Но на акварелях и ранних дагеротипах, снятых с длинной выдержкой при естественном свете, потолки сияли.

Марк приблизил угол между карнизом и плафоном до максимального увеличения. Ни единого серого пятна. Никаких следов выгорания краски, никаких языков копоти над бра, никакой сажевой патины на белоснежном гипсе. Текстура штукатурки выглядела безупречно стерильной — так, словно её отрендерили с дефолтным значением чистоты и забыли включить модуль физики нагара и оседания продуктов горения.

— Опять упрощение модельки, — шепотом сказал Марк.

Пожилая библиотекарша насупилась, посмотрев на него поверх очков. Он извинился.

Но слово уже было сказано — вслух, пусть и шёпотом. «Моделька». Он сам не заметил, как начал думать о городе в терминах, которыми пользовался на работе, когда тестировал чужой код: «модель», «рендер», «полигоны», «текстуры». Раньше это были просто метафоры. Теперь они переставали быть метафорами.

Марк закрыл планшет и пошёл курить — хотя не курил уже три года. На крыльце библиотеки он стоял, засунув руки в карманы, и смотрел, как мокрый снег падает на чугунные фонари.

Ему нужен был кто-то, кто разбирается в интерьерах. Не в цифрах, не в архивах — в том, как выглядит настоящая лепнина после настоящего бала. Такой человек мог бы сказать: да, копоть была, её чистили, вот так, вот столько раз в год. Или: нет, не было, и вот почему. Любой ответ был бы полезен.

Марк подумал об Игоре. Потом отбросил. Игорь разбирался в серверах, а не в лепнине.

Он вернулся в зал и сел за компьютер. Открыл поиск по форумам реставраторов — он знал, что такие есть, потому что однажды чинил им сайт по заказу. Набрал в строке поиска: «копоть на лепнине XIX век реставрация».

Результатов было много. Он открыл первый попавшийся — старую ветку на форуме, где обсуждали реставрацию дворцовых интерьеров. Пролистал. Потом ещё одну. Потом ещё.

И в третьей ветке, на седьмой странице, наткнулся на сообщение пользователя с ником rest_anna:

«По нашим объектам (Зимний, Мраморный, несколько особняков на Фонтанке) — следов нагара на плафонах парадных залов не обнаружено. При этом в служебных помещениях, где топили печи и жгли сальные свечи, копоть есть и она обильная. Разница необъяснима с точки зрения одинаковых условий эксплуатации. Если у кого-то есть данные по химическому анализу штукатурки — поделитесь, буду благодарна».

Марк перечитал сообщение трижды.

Потом посмотрел на дату. Сообщение было написано четыре месяца назад. Ответов на него не было ни одного.

Он кликнул на профиль. rest_anna. Регистрация — два года назад. Сообщений — двенадцать, все по делу, все в разных ветках, и во всех — одна и та же интонация: сухая, точная, без эмоций. Последнее сообщение было датировано январём, в ветке про толщину стен в доходных домах на Васильевском.

Марк занёс курсор над кнопкой «Написать личное сообщение». Подумал. Убрал руку.

Он ещё не был готов. У него не было ничего, кроме папки misc и растущего ощущения, что мир устроен сложнее, чем написано в документах. Писать незнакомому человеку с таким багажом — значит выглядеть сумасшедшим.

Он закрыл вкладку.

Но перед тем как выключить компьютер, записал в блокнот: «rest_anna. Реставратор. Лепнина. Копоти нет. Служебные — есть».

Потом оделся, вышел на улицу и пошёл домой пешком — через Литейный, по набережной Фонтанки, мимо особняков, в которых когда-то жгли по две с половиной тысячи свечей за вечер.

У одного из них — того самого, с описи, — он остановился. Дом был закрыт, за занавешенными окнами горел тусклый свет. Марк постоял, глядя на фасад, потом обошёл здание с торца, чтобы посмотреть на служебный флигель.

Флигель был обшарпанный, с облупившейся штукатуркой и закопчённым окном первого этажа. Над окном, у самого карниза, тянулась чёрная полоса — жирная, въевшаяся, как раз такая, какой должна была бы быть в парадном зале, но только не в служебном.

Марк достал телефон и сфотографировал. Потом вернулся к парадному подъезду и сфотографировал его — чистый, с белой лепниной и свежей краской.

Дома он положил оба снимка рядом на экране.

Разница была очевидной. Парадный зал — чистый. Служебный флигель — закопчённый. Один и тот же дом, одна и та же зима, одни и те же печи. И разные законы физики.

Марк открыл папку misc и создал подпапку «Копоть». Сохранил туда оба снимка и скриншот сообщения rest_anna.

Потом сел и долго смотрел на экран.

Он думал о том, что кто-то — какой-то реставратор, женщина с ником rest_anna — уже задавала этот вопрос. И не получила ответа. И, возможно, тоже сидит сейчас где-то в Петербурге, смотрит на свои фотографии и чувствует то же самое, что чувствует он.

Одиночество человека, который видит шов.

Марк взял телефон, открыл форум, на этот раз с телефона — на ноутбуке было слишком много его следов, — и всё-таки написал.

Коротко. Сухо. Без лишних слов.

«Здравствуйте. Меня зовут Марк. Я не реставратор, я программист. Я считал не копоть, а сроки строительства и объёмы поставок за те же годы. У меня получаются странные цифры. Ваш вопрос про нагар на плафонах — из той же категории. Если вам интересно, могу показать, что у меня есть. Без мистики. Только цифры и документы».

Он нажал «Отправить».

Потом закрыл телефон и лёг спать.

Ответа не было ни на следующий день, ни через день. Марк почти забыл о нём — на работе как раз случился очередной аврал, и он трое суток не вылезал из офиса, чиня упавший сервис и ругаясь с Ковалёвым.

На четвёртый день, в субботу утром, телефон тихо звякнул.

Одно сообщение. От rest_anna.

«Здравствуйте, Марк. Я Анна. Покажите цифры. Мне интересно».

---

Глава 5. База данных без предков

Апрель принёс первые сухие ветры с Балтики. Снег сошёл, обнажив серый, ещё не просохший асфальт, и город стал похож на человека, который снял зимнее пальто и обнаружил, что под ним — мятая рубашка.

Марк взял ещё два дня отгула. Ковалёв уже не спрашивал, зачем, — только вздохнул и сказал: «Смотри, чтобы к пятнице всё работало». Марк пообещал. Он и сам не знал, почему врёт.

В то утро он ехал в Центральный государственный исторический архив на Псковской улице. Ему нужны были не оцифрованные копии, а оригиналы — метрические книги и ревизские сказки купеческих и мещанских гильдий за первую половину XIX века.

Здание было старым, с высокими потолками и широкой лестницей, выкрашенной в тот казённый желтоватый цвет, который в России не меняется уже двести лет. В читальном зале пахло бумажной пылью, чуть-чуть — сыростью и совсем немного — кофе из комнаты для сотрудников.

Марк оформил заказ на несколько дел. Женщина за стойкой — немолодая, в очках на цепочке — посмотрела на него с любопытством.

— Генеалогией занимаетесь? — спросила она.

— Скорее проверкой данных.

— А. — Она понимающе кивнула, словно «проверка данных» была обычным делом. — Тогда вам вот эти описи ещё посмотреть надо. Там купцы первой гильдии, у них родословные лучше сохранились.

Марк поблагодарил и сел за стол у окна.

Дела принесли через полчаса — тяжёлые картонные папки, перевязанные тесёмками. Он открыл первую и сразу понял, что вручную это займёт месяцы.

Тогда он достал ноутбук.

Идея была простой. Он уже несколько недель по вечерам разбирал оцифрованные реестры — те, что выложены на сайте архива. Написал небольшую программу, которая читала страницы, вытаскивала из них имена, годы, родство и складывала в таблицу. Ничего сложного: найти в тексте имя, найти год, найти слово «сын» или «дочь», связать.

Он запустил программу и пошёл пить кофе.

Когда вернулся, на экране был граф.

Марк сел и посмотрел на него.

Он ожидал увидеть естественный хаос. Так выглядит настоящая генеалогия: приток крестьян из Ярославской и Костромской губерний, разветвлённые роды с умирающими ветвями, глубокие корни, уходящие в XVII век, обрывы из-за эпидемий и войн, неполные записи, потерянные фамилии. В реальной истории дерево всегда кривое.

Граф был плоским.

Сотни купеческих и мещанских семей, процветавших в Петербурге в 1830-х годах, имевших дома, лавки и капитал, при попытке проследить их генеалогию до 1800 года упирались в абсолютную пустоту. По документам их отцы и деды возникали в период с 1800 по 1808 год словно из ниоткуда — без записей о рождении в деревенских церквях, без сведений о ревизских сказках, без истории уплаты подушного налога.

Марк откинулся на спинку стула.

— Так не бывает, — сказал он тихо.

Женщина за стойкой подняла голову. Он извинился.

Он вернулся к экрану и начал проверять вручную. Взял первую попавшуюся семью — Гусевы. Ту самую, с Мойки, из-за которой всё началось. Пролистал записи: Иван Гусев, купец второй гильдии, 1801 года рождения, сын Петра Гусева. Пётр Гусев, купец третьей гильдии, умер в 1834 году. Отец Петра — ?

Пусто.

Он заказал ещё дела. Искал в метрических книгах церквей, где могли крестить Петра Гусева. Искал в ревизских сказках за 1795 и 1782 годы. Искал в книгах купеческих управ.

Ничего.

Пётр Гусев появлялся в документах в 1803 году — с паспортом, выданным ему как «уроженцу города N». Город N был указан неразборчиво, а в графе «место рождения» стоял прочерк.

Марк отложил карандаш и посмотрел в окно. За окном по Псковской шла женщина с сумкой на колёсиках, и колёсики громко тарахтели по асфальту.

Он вернулся к графу и сделал то, что программист делает всегда, когда данные выглядят подозрительно ровно, — проверил распределение.

Возрастной график этих «первопредков» ложился на стандартную кривую Гаусса с точностью, которая в реальной демографии не встречается никогда. Ровно тридцать процентов людей в 1805 году имели возраст двадцать пять лет, сорок процентов — тридцать пять лет, тридцать процентов — сорок пять лет.

Марк пересчитал. Перепроверил. Перестроил график по-другому — по гильдиям, по годам, по улицам.

Результат был тот же.

Статистически безупречный, идеально сглаженный массив записей, лишённый любых естественных демографических ям, эпидемий, войн или неурожаев XVIII века. Ни одного всплеска смертности. Ни одного провала рождаемости. Ни одной аномалии.

Марк закрыл ноутбук и посидел немного, глядя на картонную папку перед собой.

Потом открыл её и достал самый старый документ — паспорт Петра Гусева, выданный в 1803 году.

Бумага была настоящая. Плотная, с водяными знаками, чуть пожелтевшая от времени. Чернила выцвели до коричневого, но читались отчётливо. Печать была на месте, сургучная, с орлом, и на ней даже сохранился оттиск ногтя писаря.

Всё было настоящим.

Кроме того, что было до 1803 года. До 1803 года не было ничего.

Марк провёл пальцем по краю документа. За этим листом стояла вся жизнь человека — детство, родители, деревня, церковь, где его крестили. И ничего из этого не существовало.

Он сложил документы обратно в папку, сдал их и вышел на улицу.

На улице было холодно и сухо. Ветер гнал по асфальту обрывок газеты. Марк достал телефон и позвонил матери.

Она ответила после третьего гудка.

— Марк? Ты чего в такую рань?

— Мам, привет. У меня вопрос.

— Заболел?

— Нет. — Он помолчал. — Ты помнишь прадеда? Ну, по бабушкиной линии, из Вологды?

На другом конце провода была пауза. Не долгая, но заметная.

— Прадеда? — переспросила мать. — Ну... был какой-то. Бабушка про него мало говорила.

— А как его звали?

— Марк, ну откуда я знаю. Я маленькая была. — В её голосе появилось раздражение, знакомое до мелочей. — Ты чего вообще спрашиваешь? Что за дела?

— Просто интересно стало. Родословную посмотреть.

— Ой, нашёл время. — Она вздохнула. — Ты бы лучше о себе подумал. Тридцать два года, а всё один. Вот приедешь на выходные — я тебе борщ сварю.

— Мам, а всё-таки. Хоть что-нибудь помнишь? Год рождения, откуда он приехал?

— Не помню я, Марк. — Голос стал твёрже. — И не спрашивай. Бабушка умерла, спросить некого. Всё, мне некогда, у меня тесто подходит.

Она положила трубку.

Марк стоял на Псковской, держа телефон в руке, и слушал короткие гудки.

Он не мог бы объяснить, почему это его так зацепило. Мать действительно могла не помнить прадеда — люди часто не помнят. Это нормально. Это не аномалия.

Но раздражение в её голосе было знакомым. Точно так же раздражалась продавщица в свечной лавке, когда он спросил, откуда воск. Не «я не знаю», а «зачем тебе это нужно». Словно вопрос был не просто неуместным, а запрещённым.

Марк убрал телефон в карман и пошёл к метро.

Дома он открыл папку misc и создал новую подпапку: «Родословные». Перекинул туда граф, скриншоты документов, паспорт Гусева и короткую заметку от руки, которую сфотографировал ещё в архиве.

Потом открыл форум и написал Анне.

«Анна, здравствуйте. Отправляю то, что обещал. Файлы большие, поэтому ссылкой. Там расчёты по граниту, по срокам стройки, по свечам и копоти. И ещё одно — новое. Я смотрел родословные петербургских купцов. До 1800 года у них нет предков. Совсем. Люди появляются в документах с 1800–1808 годов, как будто их только что создали. Возраст у всех распределён слишком ровно, как в учебнике по статистике. Я проверил вручную на нескольких семьях — то же самое. Посмотрите, пожалуйста, своими глазами. Мне нужно знать, что я не сошёл с ума».

Он отправил сообщение и закрыл ноутбук.

Ответ пришёл через час.

«Посмотрела гранит. Вы правы, столько подвод по набережной не пройдёт. У меня то же самое с кладкой: толщина стен не сходится с длиной квартала. Я про это писала на форуме — помните, про 14,6 метра на Васильевском? Это из той же серии. Давайте встретимся. Я не люблю переписку. В субботу в семь, кофейня на Марата. Я буду с чёрным планшетом и папкой А3».

Марк перечитал сообщение дважды.

Потом написал:

«Договорились. Я буду с ноутбуком и папкой файлов».

Он отправил и посмотрел на экран.

За окном смеркалось. В соседнем доме зажглось окно на третьем этаже, и в нём была видна женщина, которая стояла у плиты и что-то помешивала в кастрюле. Обычная жизнь. Обычный вечер.

Марк подумал о Петре Гусеве, у которого не было отца. О своей бабушке из Вологды, у которой был какой-то прадед, но никто не помнил его имени. О свечах, которые появлялись из ниоткуда. О копоти, которой не было.

И о женщине с чёрным планшетом, которая, судя по всему, видела то же самое.

Впервые за полгода ему стало не так одиноко.

---

Глава 6. Игорь

Сервис упал в ночь на среду, и Марк с Игорем просидели в офисе до шести утра.

Офис был маленький, на Петроградской стороне, в бывшем доходном доме с высокими потолками и окнами во двор-колодец. Компания называлась «Логистик-Софт» — писали софт для складов и транспортных компаний. Марк отвечал за бэкенд, Игорь — за инфраструктуру и базы данных.

Игорь был высокий, лысеющий, с круглыми очками и привычкой барабанить пальцами по столу, когда думал. Они работали вместе четыре года и относились друг к другу с той ровной, неромантической симпатией, которая возникает между людьми, которые слишком часто чинили одно и то же в три часа ночи, чтобы тратить время на сантименты.

К шести утра они нашли причину — банальную утечку соединений в одном из сервисов, — починили и сидели, тупо глядя в мониторы, дожидаясь, пока сварится кофе в офисной кофеварке.

— Слушай, — сказал Марк.

— М?

— У тебя когда-нибудь было ощущение, что цифры в отчётах не сходятся, но доказать не можешь?

Игорь повернулся к нему на стуле.

— В смысле?

— Ну вот смотри. — Марк открыл ноутбук и развернул его к Игорю. — Есть данные за 1844 год. Накладные, сколько гранита привезли в Петербург. Шестьдесят тысяч кубометров. Считаем, сколько нужно барж, сколько подвод, сколько дней. Получается, что такого количества транспорта по тем улицам физически не могло пройти. А гранит на месте. Вот он, лежит.

Игорь посмотрел на экран. Потом на Марка. Потом снова на экран.

— Это ты чем занимаешься в свободное время? — спросил он.