Тарантул

Ладо Гедиминович

ТАРАНТУЛ

Ладо Гедиминович

ТАРАНТУЛ. Том 1. Сила Ростка

Пролог. Выбор Мастера

Огонь пожирал рисовую бумагу ширм с голодным, сухим треском. Дым, горький и тяжёлый от горящего бамбука и лака, заполнял главный зал додзё. На полированном деревянном полу, который Мастер сорок лет шлифовал босыми ногами, сегодня текла кровь. Кровь его лучших учеников, которые легли прямо у порога, до последнего вздоха защищая школу от безликих наёмников в чёрных тактических масках.

Мастер стоял в самом центре полыхающего зала. Ему было далеко за шестьдесят, но сейчас, в полумраке, сквозь который прорывались языки пламени, его фигура казалась вылитой из древней бронзы. На нём были простые белые штаны для тренировок, уже пропитавшиеся копотью и кровью — чужой и своей собственной.

— Вы пришли за наследием? — голос Мастера прозвучал удивительно тихо, но он перекрыл гул пожара. — За свитками внутреннего круга?

Их оставалось пятеро. Профессиональные ликвидаторы, вооружённые короткими штурмовыми клинками. Они не отвечали. Они знали, с кем имеют дело. Настоящие убийцы не разговаривают с мертвецами.

Старший из наёмников сделал едва заметный знак рукой, и трое одновременно ринулись вперёд. Сталь блеснула в багровых отсветах пламени.

Мастер не сдвинулся с места. Он лишь прикрыл глаза, делая глубокий, плавный вдох. В этот последний момент его сорокалетний опыт боевых искусств сошёлся в одну звенящую точку. Земной мир вокруг него перестал быть набором предметов — он стал потоком энергии, ритмом, музыкой смерти.

Стиль Змеи.

Первый клинок должен был распороть ему горло, но Мастер текучим, невероятным движением сместил ось тела всего на пару сантиметров. Лезвие со свистом рассекло воздух, а ладонь Мастера, сложенная лодочкой, уже мягко, словно лаская, легла на локоть нападавшего. Короткий, взрывной импульс от бедра — и кости врага внутри сустава превратились в крошево. Наёмник даже не успел вскрикнуть, как Мастер, используя инерцию его падения, крутанулся на пятке, уходя от второго удара.

Стиль Тигра.

Шаг в сторону, перехват чужой руки — и пальцы Мастера мёртвой хваткой впились в горло второго убийцы. Смертоносный, страшный рывок. Двое готовы. Оставшиеся наёмники испуганно отпрянули, понимая, что забрели в логово к живому богу войны. Мастер мягко перетёк в следующую стойку, готовый закончить этот танец за пару секунд...

И вдруг в этот идеальный смертоносный ритм вмешался чужой, отчаянный звук.

Из-за горящей ширмы, обезумев от дыма и огня, выскочил старый одноухий трёхцветный кот — любимец всей школы, которого Мастер ещё котёнком подобрал на улице. Кот, ничего не видя перед собой, с диким мявом бросился наперерез, подставляясь прямо под замах тяжёлого штурмового клинка третьего наёмника.

Времени на размышления не было. Вообще.

Мастер мог завершить свой коронный выпад, оборвать жизнь последнего убийцы и победить в этой схватке, но тогда тяжёлое лезвие наёмника по инерции рассекло бы кота пополам.

Великий Мастер сделал единственный возможный для себя выбор. Он резко, ломая собственную траекторию, рванул тело назад. Его позвоночник изогнулся под неестественным углом, пропуская мечущийся пушистый комок между ног, прямо к спасительному разбитому окну. Кот ушёл. Живой и невредимый.

Но за эту секунду абсолютного милосердия пришлось заплатить. Мастер полностью раскрылся, потерял баланс, и клинок наёмника вошёл глубоко под ребра — туда, где защита была снята ради спасения маленькой жизни.

Наёмник торжествующе оскалился, думая, что победил. Но взгляд истекающего кровью старика остался леденящим и глубоким, как бездна. Мастер улыбнулся окровавленными губами, мёртвой хваткой перехватил запястье врага, не позволяя вытащить сталь, и своей свободной рукой — жёстким, прямым ударом «Клюва Журавля» — пробил тактическую маску убийцы вместе с носовой костью прямо в мозг.

Они рухнули вместе на горящие доски пола.

Дым заволакивал потолок. Мастер лежал, чувствуя, как тепло покидает его израненное тело. Но на губах его застыла спокойная, хищная усмешка. Он уходил непобеждённым. Его никто не одолел. Он просто спас друга.

«Если есть высший суд... — подумал Мастер, закрывая глаза. — Дайте мне ещё один шанс. Позвольте мне просто закончить этот танец».

Тьма сомкнулась над ним. Глухая, абсолютная.

А в следующую секунду эта тьма взорвалась дикой, судорожной болью...

Глава 1. Истинный Тарантул

Сначала перестал видеть правый глаз. Затем — левый. А потом выключилось сознание, и вместе с ним ушла испепеляющая боль горящего додзё Земли. Резкое пробуждение было похожим на пощёчину.

Я лежал на каменном полу. Мокрый, замерзающий. Первым в зарождающееся сознание вернулся источник вони: чужие испражнения, застарелая грязь, заплёванный кафель. В воздухе царила глухая, омерзительная анархия, оставленная людьми, полностью наплевавшими на гигиену.

Рядом крутились людишки. По возрасту — чуть постарше или примерно одногодки того человечка, внутри которого я сейчас оказался. Я попытался пошевелиться и внутренне содрогнулся: неимоверно слабое, тщедушное тельце. Абсолютно неразвитое, инфантильное, «вегетарианское» тело, лишённое малейшего намёка на мышечный корсет. И этим… Этим мне предстояло прожить подаренную вечностью новую жизнь?

Впрочем, я никогда не спорил с вечностью. Сорок лет на Земле я отдал изучению боевых искусств, познанию власти над плотью, древним танцам и повадкам животных. Высшей целью моего пути было изучение повадок растений — их абсолютного, смертоносного покоя, но земная жизнь оборвалась. А здесь всё обретало новый, пугающий смысл.

Смысл сейчас был предельно сжат. Тот, кем я стал, только что был жестоко, эталонно унижен в лицейском туалете. Большего позора я не припомнил бы даже в той, прошлой жизни. Личность, появившаяся в ослабленном, некогда великом и грозном Роду Юсуповых, сейчас распласталась в жидком месиве на грязном полу. Для прежнего владельца тела смерть здесь стала бы логическим завершением. Потому что за дверью этого туалета его ждал сущий кошмар — позор на всю оставшуюся жизнь. Пожизненное клеймо. Абсолютно немотивированное и незаслуженное.

Пока подросток внутри меня окончательно умирал, мой разум уже жёстко, по-хозяйски осваивался в его нервных узлах. Единственным выходом в эту секунду было стать тарантулом.

Моё тело на мокром кафеле подало первые признаки жизни. Сначала пришли в движение ноги, затем — руки. Я встал на четвереньки. Но не как собака, не как побитый пёс. Как истинный паук-тарантул, затаившийся в засаде. Я должен был вонзить в них клыки. Опыт подсказывал, что сделай я это в полную силу — для моих оппонентов наступит мгновенная смерть. Но это тело было слишком слабым для тюрьмы.

Поэтому я лишь коротко, неуловимо коснулся пальцами ахиллова сухожилия одного мажора, а затем — подколенной чашечки другого. Два резких, точечных импульса. Оба парня с воплями рухнули в то же жидкое месиво, в котором лежал я. Наши лица встретились на одном уровне.

Я посмотрел на лидера — Глеба Нарышкина. Мой голос прозвучал пугающе спокойно, без капли юношеской истерики:

— Ты запомнишь это на всю свою жизнь. И всю жизнь будешь об этом жалеть. Лучше бы ты заболел и не пошёл сегодня в школу, Нарышкин. Лучше бы тебе просто позорно убежать прямо сейчас — да, над тобой будут смеяться, но это будет лучшим исходом, чем то, что ждёт тебя, если ты задержишься здесь ещё хоть на минуту.

Мой противник ничего не понял из сказанного. Вернее, в его расширившихся глазах я прочитал отчётливое: «Ты мне указываешь, тварь?» В нём вскипела спесь мажора, привыкшего давить слабых.

Я не стал слушать его мысли. Просто взял Нарышкина за волосы, впечатал лицом в кафель и с силой провёл вперёд. Я просто вымыл пол этого туалета его лицом.

Его сподвизники, сопливые приспешники, позорно бросились к выходу. Всё происходило как в замедленной, старой киносъёмке. Дверь туалета приоткрылась, и из коридора в щель заглядывали девчонки-первокурсницы. Они видели весь этот позор. Нарышкин был уничтожен социально.

Дотащив его за волосы до двери, я остановился. Его лицо превратилось в кровавое месиво из царапин, из расквашенного носа хлестала кровь, а в глазах застыл животный, неописуемый ужас перед неизвестным чудовищем, которое только что проснулось в теле Юсупова.

Последний из убегающих подельников Нарышкина почти проскочил в коридор, но я остановил его одним резким, хлёстким движением руки. Поймал за воротник, швырнул обратно и приложил затылком о стену.

— Ты заберёшь его домой, — негромко приказал я, глядя в побелевшее лицо парня. — Чтобы никто больше не видел его позора в школе. Тех, кто уже увидел, вполне достаточно.

Я кивнул на окно:

— Открой.

Он, дрожа всем телом, кинулся к раме и рванул её на себя. За окном туалета первого этажа расстилался глухой задний двор Лицея.

Я перехватил обмякшего Нарышкина и одним резким, мощным взмахом выбросил его тело через оконный проем, в кусты. Повернулся к оставшемуся шестёрке и гаркнул так, что у того подогнулись колени:

— Уходите! Домой!

Парень рыбкой выскочил в окно следом за своим господином.

Я остался один. Поправил на тощих плечах грязный, мокрый мундир. Попытался оттереть руки. И спокойным, размеренным шагом мастера, выходящего на сцену, толкнул дверь в коридор.

Я вышел в коридор Лицея абсолютно мокрый. На меня смотрело около сотни глаз. Весь этаж замер в мёртвой, звенящей тишине. Одноклассники, старшекурсники, те самые девчонки… Я шёл медленно, держа спину ровно. Я успел посмотреть в каждое лицо из этой сотни. И в каждом из них я прочитал ровно то, что мне было нужно: первобытный, зарождающийся страх. Тарантул вышел на охоту.

Глава 2. Этикет выбитых зубов

Я шёл по коридору, оставляя за собой цепочку мокрых грязных следов. Обувь хлюпала, насквозь пропитанный туалетной жижей мундир неприятно лип к телу. Постепенно звенящая тишина этажа сменилась шёпотом, который змеиным шуршанием полз мне в спину.

Внутренний голос — остатки памяти прежнего Тимура — испуганно лепетал в моём разуме: «Что ты делаешь? Ты сейчас всё разрушишь! Твой привычный мир рухнет в одночасье, и ты уже ничего не вернёшь… Вспомни, сколько пришлось унижаться твоим родным, чтобы ты мог просто находиться здесь, в элитном Лицее. Сколько надменных фраз им пришлось выслушать, сколько высокомерных взглядов выдержать, чтобы у тебя была эта возможность!»

Я рассмеялся. Мягко, едва заметно, одними уголками губ. Глупый мальчик. Всё уже было разрушено до меня. Разрушено не моими руками, а теми, кто позволял втаптывать остатки Юсуповых в грязь. Хуже уже не будет.

Тяжёлая дубовая дверь кабинета директора встретила меня золочёной табличкой. Я коротко, уверенно постучал и, приоткрыв её, спросил:

— Можно ли мне войти?

— Да-да, входите, — донёсся из глубины просторного помещения недовольный, сухой голос.

Кабинет графа Михаила Игнатьевича Воронцова дышал дорогой кожей, старым коньяком и элитным табаком. Сам директор — грузный мужчина с седыми висками и суровым лицом бывшего боевого генерала — сидел за массивным столом, просматривая бумаги. Когда он поднял голову и увидел меня — насквозь мокрого, капающего грязной водой прямо на его безупречный персидский ковёр, — его брови поползли вверх, а на лице отобразилось брезгливое недоумение.

Я не дал ему вставить ни слова. Сделал шаг вперёд и обратился со всей вежливостью, на которую был способен мой сорокалетний разум:

— Уважаемый Михаил Игнатьевич! Только что мной хотели вымыть пол в мужском туалете. Надеюсь, этот инцидент будет последним в стенах данного заведения. Я очень надеюсь, что вы примете жёсткие меры для того, чтобы подобное не случалось никогда. Чтобы в этой школе мы имели возможность учиться и думать о знаниях, которые мы здесь получаем, а не о том, как выжить.

Воронцов набрал в лёгкие воздуха, собираясь рявкнуть, но я спокойно продолжил, удерживая его взгляд:

— Мой обидчик уже понёс заслуженное наказание, и вы об этом скоро узнаете. Знаю, вам это очень не понравится, и мне это просто так не сойдёт с рук. Я всё прекрасно понимаю. Но я обращаюсь к вам с просьбой навести порядок в этой сфере. Потому что если порядок не наведёте вы… его наведу я. Либо меня выгонят, либо это по-своему сделают другие, более сильные ученики, и в Лицее снова воцарится беспредел.

На секунду в кабинете повисла такая тишина, что было слышно, как капли воды с моего рукава глухо бьются о ковёр. Лицо Воронцова медленно наливалось багровым гневом. Он резко поднялся со своего кресла, опершись кулаками о стол. Магическая аура ранга «А» тяжёлой, ледяной волной прижала меня к полу, заставляя слабое тело Юсупова дрожать. Но мои глаза оставались спокойными.

— Послушай ты, тля театральная! — выплюнул директор, и в его голосе прорезался командирский рык. — Как смел ты явиться ко мне в таком виде, минуя своего классного руководителя?! Как смел ты очернять кого бы то ни было здесь, в Императорском Лицее? Твои родственники на коленях передо мной ползали, чтобы я взял тебя сюда учить уму-разуму! Чтобы ты хотя бы попытался обрести знания и понял, наконец, как нужно вести себя с людьми, которые выше тебя. И по общественному положению, и по магическому рангу!

Я выдержал этот ментальный удар ауры. Слегка расправил плечи, делая глубокий выдох через нос, успокаивая бешено заколотившееся сердце подростка.

— Михаил Игнатьевич, я выражаю вам огромную признательность от лица всего рода Юсуповых — когда-то знаменитого и великого рода, — мой голос оставался ровным, без единой нотки обиды. — Я искренне благодарю вас за то, что вы пошли навстречу моим родным и дали мне шанс учиться в этом прекрасном заведении. Именно поэтому с сегодняшнего дня я с ещё большим, тщательным рвением буду относиться к порядку в этом Лицее. Чтобы ничто и никогда больше не запятнало его репутацию.

Я сделал небольшую паузу, и мой взгляд стал по-настоящему хищным:

— А если хоть какая-то тварь посмеет уронить тень на этот Лицей… она будет иметь дело лично со мной. Если, конечно, вы оставите меня здесь. А если нет — что ж, вы найдёте во мне заклятого врага. Врага, который всё равно найдёт способ достучаться до вашего сердца. Ибо я верю, что сердце ваше справедливо, Михаил Игнатьевич. И глубоко внутри ваше сердце сейчас с такими, как я. А не с теми, кто устраивает беспредел в лицейских туалетах.

Граф Воронцов медленно опустился обратно в кресло. Ледяное давление его маны исчезло, сменившись тяжёлым, оценивающим недоумением. Он смотрел на меня так, словно у нищего бастарда Юсупова за секунду вырастили вторую голову. В моих словах не было формального нарушения этикета — я был вежлив и благодарен, но суть… Суть была чистейшим, концентрированным вызовом.

— Вон отсюда, Юсупов, — тихо, но уже без прежней ярости произнёс директор, устало потирая переносицу. — Приведи себя в порядок. О твоём будущем я приму решение после того, как во всём разберусь.

— Благодарю, Михаил Игнатьевич, — я коротко поклонился, развернулся и, хлюпая мокрыми кроссовками, вышел вон, аккуратно прикрыв за собой дверь. Первый раунд остался за мной. Генерал дрогнул.

Глава 3. Форма не по размеру

До каморки общежития идти было слишком далеко — через весь лицейский парк, а уроки ещё не закончились. Сидеть на занятиях в мокрой, воняющей туалетом форме означало проявить слабость. И я принял решение. Мои хлюпающие кроссовки повернули в сторону крытого спортивного манежа.

Там, среди матов и тяжёлых снарядов, обитал Иван Прохорович Громов — лицейский физрук. Огромный, как платяной шкаф, отставной гвардейский майор с грубым лицом и шрамом через всю левую щеку, он обладал прямолинейным характером и тяжёлым, как кувалда, кулаком.

Когда я толкнул дверь в его тренерскую, Громов пил чай из огромной двухлитровой кружки. Увидев меня — насквозь мокрого, худого бастарда Юсупова, с которого на чистый линолеум стекала грязная жижа, — он едва не поперхнулся.

— Юсупов? Это что ещё за явление Христа народу? — Прохорович нахмурился, и его зычный бас эхом отразился от стен. — Тебя что, в унитазе топили?

— Пытались, Иван Прохорович, — спокойно ответил я, останавливаясь у порога. — Но в процессе выяснилось, что пол в туалете грязный. Пришлось Нарышкиным его вымыть. Лицом.

Физрук замер с кружкой у рта. Его маленькие, проницательные глаза гвардейца сузились, сканируя меня. Он явно уже что-то слышал по лицейской связи, но моя ледяная уверенность заставила его удивиться ещё сильнее. Обычный Тимур перед ним всегда заикался.

— Нарышкиным, говоришь?.. — Громов медленно поставил кружку на стол. — Ладно. С этим пусть Воронцов разбирается. Ты чего пришел-то? Грязь мне тут разводить?

— Мне нужна сухая одежда, чтобы вернуться на занятия. Форма уничтожена. Поможете?

Физрук хмыкнул, поднялся во весь свой двухметровый рост и подошёл к железному шкафу в углу.

— Твоего размера у меня нет, Юсупов. Ты у нас... тонкой душевной организации. Держи вот, из старых запасов. Спецовка для хозработ.

Он швырнул мне серую хлопковую футболку и такие же тренировочные штаны на завязках. Вещи были огромными, рассчитанными на здорового десантника.

Я молча переоделся прямо там, за ширмой. Когда я вышел и посмотрел в зеркало, на меня глядело комичное и одновременно жуткое зрелище. Огромная футболка свисала с моих костлявых плеч, как балахон, полностью скрывая тощую грудь. Штаны пришлось затянуть на талии мёртвым узлом, и они позорно пузырились на коленях. Мои тонкие, бледные запястья и шея казались на фоне этой одежды совсем веточками. Я выглядел как нищий оборванец, как самый тщедушный и слабый подросток во всём Лицее.

Громов посмотрел на меня, и в его глазах проскользнула жалость, смешанная с недоумением.

— Ну и чучело... Засмеют же, Юсупов. Может, в медпункт ляжешь? Отлежишься?

— Нет, Иван Прохорович, — я хладнокровно расправил плечи под этим огромным серым мешком ткани. Подбородок приподнялся, а взгляд сорокалетнего мастера боевых искусств пригвоздил великана-физрука к месту. — Пусть смотрят. Пусть запомнят меня именно таким. Хрупким. Тщедушным. Слабым.

Я шагнул к двери, и Громов невольно сделал полшага назад, уступая дорогу. Он, боевой маг с огромным опытом, вдруг кожей почувствовал то, чего не видели другие. В этом маленьком, истощённом тельце сейчас билось огромное, яростное сердце. И обитал беспредельный, древний дух, который плевать хотел на размеры одежды и ранги.

— Спасибо за форму, — бросил я через плечо. — Через год я верну её вам. И поверьте, она будет мне в пору.

Я толкнул дверь и пошёл обратно в учебный корпус. Я намеренно возвращался в класс в этом нелепом сером балахоне. Мне нужно было, чтобы вся эта сотня сытых, надменных лицейских глаз увидела этот контраст. Чтобы они запомнили меня «нолём». Потому что когда этот «ноль» начнёт ломать их идеальный мир, им будет гораздо больнее.

Глава 4. Искры в небесах

Я вернулся в класс, когда урок географии уже шёл полным ходом. Но стоило тяжёлой двери скрипнуть, как никто в кабинете больше не думал о географии. Десятки пар глаз уставились на меня. В этих взглядах читалось всё: от дикого изумления до искренней, липкой жалости.

Но для меня сейчас имело значение только одно. Взгляд её.

Анастасия Вяземская смотрела на меня, отчаянно пытаясь заставить себя презирать то жалкое зрелище, которое я из себя представлял в этом нелепом, пузырящемся на коленях спортивном костюме соплеменника-великана. Но я видел, какая буря бушевала в её безупречно чистом, прекрасном сердце. Настя не понимала, как теперь ко мне относиться. Кто я теперь для неё?

Раньше я был никем. Бастардом. Пустым местом. Если я и ловил её взгляды, то лишь надменные, изредка сменявшиеся снисходительной улыбкой, пока она заворожённо смотрела на моего некогда сильного соперника — холёного, спесивого Нарышкина. Теперь всё перевернулось. Всё, что Настя узнала за последние сорок минут, взорвало её привычный мир. И она узнала даже больше, чем ей следовало знать.

За стенами Лицея уже вовсю гремели тектонические сдвиги. Прямо сейчас полиция вовсю шерстила моих немногочисленных родных и близких. Прямо сейчас в высоких министерских кабинетах строчили ультимативные вызовы, отчитывая мою родню. Прямо сейчас влиятельные покровители Нарышкина обрывали телефон директору Воронцову, приказным тоном требоя немедленно исключить меня из Лицея. И как же хорош был старый генерал-директор, который отрезал им в ответ: «Если я исключу Юсупова сейчас, это станет ещё большим, несмываемым позором для вашего драгоценного отпрыска».

Прямо сейчас где-то на подъезде к Лицею был развернут и остановлен штурмовой спецназ, выехавший, чтобы арестовать меня. Кланы замерли в парализующей нерешительности. Арестовать нищего оборванца Юсупова за то, что он голыми руками вымыл пол туалета лицом их «гениального» наследника-мага? Это значило подписать Нарышкину пожизненный приговор позора на всю Империю.

И самой нерешительной в этом классе выглядела Настя. Её сердце, когда-то искусственно навязанное её близкими моему сопернику Нарышкину, не могло прилепиться и ко мне. В этом дурацком сером мешке физрука я выглядел слишком нелепо. Но каждый раз, когда наши взгляды пересекались, между нами случались искры. И вспыхивали они не здесь, в душном классе, а там, в вышине. Где рождаются новые миры и зажигаются звезды.

Прозвенел звонок. Уроки на сегодня закончились.

Ужасно хотелось пить — сказывалось напряжение перестройки энергетических каналов. Я вышел в коридор, подошёл к автомату и взял холодную баночку Пепси. Шум шагов за спиной заставил меня обернуться.

Настя стояла рядом, скрестив руки на груди.

— Не угостишь даму глоточком, мальчишка-плохиш? — с напускным высокомерием спросила она.

Я молча нажал на кнопку ещё раз, покупая для неё вторую баночку, и протянул ледяную жесть княжне.

— И что ты теперь будешь делать, Юсупов? — Настя сделала глоток, пристально глядя на меня. — Ты вообще понимаешь, с кем ты связался? Тебя же просто уберут. Уничтожат.

Я мягко, снисходительно улыбнулся ей:

— Я боюсь совершенно другого, княжна.

— И чего же? — она удивлённо приподняла бровь.

— Что теперь меня поставят на пьедестал.

Настя поперхнулась, её серые глаза вспыхнули ледяной яростью.

— Кто тебя поставит на пьедестал, урод?! Хотя бы от меня ты этого точно не дождёшься!

С диким стуком она швырнула баночку Пепси прямо мне под ноги. Тёмная газировка брызнула на грязный линолеум. Я не шелохнулся. Я просто рассмеялся — тихо, искренне и хладнокровно.

Настя, уже собиравшаяся уйти, резко развернулась, тяжело дыша от возмущения:

— Чему ты радуешься? Чему ты вообще улыбаешься, придурок?! Ты не понимаешь, насколько ты сейчас смешон и жалок в этом тряпье? Что у тебя там вышло в туалете с этим пижоном Нарышкиным — я не знаю, это не моё дело. Но пойми ты... Раньше ты был милым мальком. Который мне... который мне иногда даже нравился. Такая лапуля. Прямо хотелось подойти, прижать тебя к груди и пожалеть. А сейчас ты стал каким-то колючим ёжиком. Твоя бравада неуместна, Юсупов! Ты выглядишь нелепо!

— Я знаю, — спокойно ответил я, делая шаг к ней и заставляя ледяную княжну отступить на полшага назад. — Поэтому я очень удивлён. Чем же всё-таки я тебя так сильно зацепил, Настя? Не тем ли, что ты почувствовала во мне... совершенно другого человека?

Она растерялась, её высокомерная маска дала глубокую трещину.

— В смысле... другого человека?

— В том смысле, — я посмотрел на неё взглядом мужчины, который видел, как сгорают цивилизации, — что я — единственный человек во всём этом гребаном Лицее, кто, несмотря на всю твою спесь, твои слова и твой статус, прямо сейчас скажет тебе в глаза: ты мне нравишься. Да, я знаю, что ты нравишься каждому сопляку в этих стенах. Но никто из них ни разу не посмел сказать тебе это открыто. Даже твой ненаглядный пижон Нарышкин. А я говорю. Ты мне нравишься, Анастасия.

Она вспыхнула до корней своих платиновых волос, в глазах отразился настоящий ментальный шок.

— Да пошёл ты, Юсупов! — выдохнула она, резко развернулась и почти бегом бросилась прочь по коридору.

В эту же секунду над этажом залился звонок на следующий урок. Я посмотрел ей вслед, чувствуя, как внутри моего нового ядра ворочется хищный, довольный тарантул.

Ну, я всё понял. Беги, княжна, беги. Ты всё равно будешь моей.

Глава 5. Время Сахары и фальшивый триумф

Сначала пошёл дождь. Тяжёлый, сентябрьский ливень с грозой, как и полагается, когда старый мир рушится до основания. Небо разверзлось — сперва в моём собственном сознании, а затем и над крышей полузаброшенного, заложенного за долги родового флигеля Юсуповых. Небо плакало, и я буквально упивался этими слезами. В ту минуту мне нестерпимо хотелось взять себя чьими-то тёплыми, сильными руками, прижать к груди и намертво обнести мою истерзанную душу бетонной, пуленепробиваемой стеной. Чтобы ни одна тварь больше не могла дотянуться до меня со своим злым умыслом.