Паук в янтаре

Неведомая сила потянула меня вперед, наполнив непреодолимым желанием как можно скорее окунуться, ощутить, как тепло обнимает тело, успокаивая, расслабляя. Шпильки, торопливо вынутые из сложной прически, со звоном запрыгали по мраморному полу. Волосы тяжелой волной рассыпались по спине и плечам. Приподняв подол тонкой ночной сорочки, я наклонилась, скатывая сначала один ажурный чулок, затем другой.

Голая ступня коснулась теплой мраморной ступеньки, полускрытой водой. Я медленно опустилась в купальню, и пар с дурманящим цветочным запахом окутывал меня. Сорочка — единственное, что осталось на мне, — намокла, обрисовав изгибы тела.

Я вдохнула ароматный пар полной грудью — и вдруг замерла испуганной ланью.

Он подошел со спины — невидимый, не замеченный мною прежде. Коснулся меня, застывшей в тревожном предвкушении, скользнул пальцами от основания шеи вдоль позвоночника до самой кромки воды, до едва прикрытых тонкой тканью бедер. Легко, почти невесомо, но каждое прикосновение сладкой дрожью отдавалось в моем теле.

Он властно развернул меня к себе. Полускрытый темной дымкой сна, незнакомый и бесконечно знакомый одновременно, он отвел светлую прядь волос с моего лица, чуть погладив нежную кожу за ухом. Подушечкой большого пальца очертил контур моих губ. Качнулся вперед, словно хотел поцеловать.

Что-то темное, первобытно-голодное всколыхнулось внутри него, когда его взгляд опустился ниже, остановился на моей сорочке, полупрозрачной от воды, на просвечивающих сквозь тонкую ткань затвердевших сосках. И рука последовала за взглядом — по подбородку, по шее, чуть коснувшись выступающих ключиц, ворота сорочки...

— Попр-робовать на вкус-с. — Реальность мешалась со сном, хрипловатый голос отдавался внизу живота приятным спазмом, а губы...

Губы сминали влажную ткань, сжимали вишенку соска. Язык, невесомо-легкий, то обводил самый контур, едва касаясь, то нажимал, надавливал сильнее, и я не могла сдерживать рвущиеся наружу жаркие стоны.

— На вкус-с. — Укус, короткий, но чувствительный, пронзил тело сладкой вспышкой.

Непристойность происходящего, его неясность, смутность — все это толкало на самую грань, где любое прикосновение, любое движение ощущалось острее, ярче. Нас окутывал пар, очертания купальни расплывались перед глазами, и дыхание стало неглубоким, прерывистым, хриплым. Тело, казалось, плавилось от жара, рождавшегося под его ладонями.

Я разомкнула губы, подалась вперед, словно хотела выдохнуть его имя...

Он провел пальцами по моим выступающим ключицам, вдоль выреза сорочки, сжал края ворота. Не выдержав резкого, нетерпеливого рывка, ткань треснула. Сорочка распалась на две части, оставив меня совершенно раскрытой для жадного взгляда.

Уязвимой.

Прекрасной.

Его.

Тьма мешалась со светом в его голодной душе. Чувства, почти физически ощутимые и до невозможности противоречивые, сплетались в причудливый клубок, где уже невозможно было отделить одно от другого. Он жаждал поглотить меня — и вознести на самую вершину.

Тьма вспыхнула ярче, когда он подхватил меня, усаживая на край купальни, и опустился передо мной на колени, слизал капельки воды с моего живота. Когда позволил языку скользнуть еще ниже. Когда я позволила это...

Тихий стон эхом отразился от темных сводов купальни.

— Яни...

ГЛАВА 7

— Ты ничего не понимаешь! — Громкий женский крик ржавым гвоздем ввинтился в тяжелую голову. — Ты совершенно не понимаешь, что я чувствую!

Глухо застонав, я перевернулась на спину. Сон, отравленный чужим видением, слишком реальным, слишком подробным и бесстыдным, не принес желанного отдыха и облегчения. Нижняя сорочка была влажной от пота, прикосновения грубой ткани к коже, слишком чувствительной после пробуждения, вызывали неприятную дрожь, и в голову против воли лезли совершенно другие касания. Внизу живота пульсировал тугой жаркий узел, и я плотно свела ноги, чтобы унять непривычное желание, и нервно оправила смявшееся за ночь платье.

И, как назло, неизвестной паре пришло в голову бурно выяснять отношения настолько громко.

— Ты должен меня выслушать! — взвизгнула незнакомка. — После всего, что между нами было... неужели я совсем ничего для тебя не значу?

Морщась от головной боли, я неохотно поднялась с постели и, зябко поежившись, вышла на балкон. Ссорящаяся пара отыскалась сразу же — на противоположном берегу канала прямо напротив моего окна. Женщина стояла лицом ко мне, мужчина — спиной. Нас разделяло едва ли более десяти метров, но незнакомка, увлеченная разговором, даже не заметила появления невольной зрительницы.

Одного взгляда хватило, чтобы понять, что оба — и женщина, и мужчина — принадлежали к первому сословию: одежда, сшитая под заказ, дорогие ткани, изысканная отделка. На маленькой шляпке, украшавшей голову леди, блестели драгоценные кристаллы, в ложбинке между грудями покоился крупный артефакт в золотой оправе. Ее темноволосый спутник был одет в куда менее броский черный сюртук с единственным ярким пятном изумрудно-зеленого шейного платка. Отчего-то его широкая спина показалась мне смутно знакомой, хотя с такого расстояния я не поручилась бы наверняка. Я инстинктивно потянулась к мужчине энергией, чтобы точно узнать, кто же он, но остановила себя. Не хотелось, чтобы пара поняла, что я за ними наблюдаю.

Женщина опустила лицо в ладони и громко зарыдала. Мужчина продолжал стоять неподвижно, сложив руки на груди. Казалось, страдания спутницы нисколько его не трогали.

— За что ты так со мной? — хрипло спросила леди, уязвленная, верно, его равнодушием. — Ты же знаешь: мое сердце бьется лишь для тебя. Ты, только ты, та искра, которая делает меня живой.

Он что-то тихо ответил — я не расслышала слов, но женщина разрыдалась еще горше. Не отнимая рук от лица, она сгорбилась и рухнула коленями прямо на каменную мостовую.

Я чувствовала себя зрителем в первом ряду зала на плохо поставленной пьесе. Во всем происходящем чувствовалась какая-то нарочитость, неестественность. Тон голоса женщины, пронзительно-громкий, слова, будто сошедшие со страниц дамских романчиков, картинные жесты, подчеркнутое равнодушие мужчины... они оба были точно марионетки, которых дергал за тонкие ниточки скрытый в тени кукловод.

Я огляделась по сторонам и не увидела ни одного открытого окна. Ни единой тени не промелькнуло за закрытыми ставнями. Казалось, несмотря на громкие рыдания леди, я была единственной, кого в столь ранний час привлекла эта странная пара.

Мужчина подошел к плачущей женщине и коснулся ее плеча. Она посмотрела на него с отчаянной мольбой, но тот даже не повернул головы. Я увидела, как его пальцы медленно скользнули по шелковой ткани рукава ее платья. Не проронив ни слова, незнакомец ушел. Леди и я проводили мужчину взглядами, пока тот не скрылся в глубине улицы.

Незнакомка медленно поднялась на ноги и, пошатываясь, побрела в противоположную сторону, к узкому мостику, ведущему в старую часть города. Минута — и она исчезла в одном из темных переулков большой Веньятты.

Грудь сдавило от внезапно нахлынувшей тревоги. Мне вдруг показалось, будто кто-то все это время наблюдал за мной, и я отшатнулась в глубину комнаты, прячась за плотной портьерой.

Отшатнулась — и всей спиной врезалась в жесткое тело Паука.

Сильные руки крепко обхватили мои предплечья и властно развернули меня — так, что я почти уткнулась носом в обнаженную грудь главного дознавателя.

— Не слишком ли холодно, чтобы держать балкон открытым? — В его голосе промелькнуло легкое недовольство, словно бы именно я, а не крики незнакомых лорда и леди подняли его столь рано.

— Мне захотелось подышать свежим воздухом, — ответила я, вырываясь из его рук.

Паук разжал пальцы, позволяя мне отступить. В расстегнутой рубашке с растрепанными после сна волосами, он показался мне каким-то иным, более мягким, словно бы даже домашним. Я опустила глаза, не желая встречаться с ним взглядом.

— Все в порядке?

— Да.

Я ощутила его осторожное энергетическое прикосновение и испуганно замерла.

— Ты нервничаешь, — прищурился Паук. — Беспокоишься.

— Все в порядке, господин главный дознаватель, — упрямо повторила я. — Мне просто... приснился дурной сон.

Воспоминания нахлынули внезапно, вызывая в сознании совсем не те безопасные образы, которые следовало бы иметь в голове в присутствии главного дознавателя. Хорошо, что Паук не был менталистом. Иначе...

Я почувствовала, что неудержимо краснею, и поспешно отвернулась.

— Дурной сон, значит, — произнес главный дознаватель, но всплеска раздражения я не почувствовала. Казалось, он откровенно забавлялся. — Ну, как скажешь, как скажешь.

***

Удивительно, но моя вчерашняя пылкая речь на крыльце дома отчего-то запомнилась Пауку, и он привел меня завтракать в ту самую пекарню, куда много лет назад зашли мы с сестрой, чтобы взять сдобу для пикника. На свежий воздух вынесли круглый столик, поставили блюдо со сладкими булочками-корнетто, только что вынутыми из печи, и крохотные чашечки с крепким ароматным кофе. Этот маленький глоток свободного воздуха, несколько минут, взятых взаймы у прежней жизни, немного взбодрили меня после ночных кошмаров и утреннего происшествия. Главный дознаватель тоже был на удивление спокоен. Ничего не напоминало о его вечерней вспышке гнева.

Чинторьерро уже ждал нас у причала. Он коротко сообщил Пауку, что к рассвету шторм немного улегся и теперь стало возможным добраться до Бьянкини. Я молча села в лодку, главный дознаватель устроился рядом.

Сегодня холодный ветер разогнал утренний туман, но переменчивая весенняя погода не стала от этого лучше. Я куталась в плащ, подняв воротник как можно выше в попытке защититься от пронизывающего ветра. Гребец хмуро поглядывал на белые гребни волн, изрезавшие Большой канал. Один Паук сидел прямой, точно натянутая струна, и, казалось, не обращал внимания на непогоду.

У Северных ворот было, как всегда, многолюдно. Наш чинторро встроился в вереницу лодочек, ожидавших возможность покинуть город. Кричали чайки, гудела шумная портовая пристань, раздавались магически усиленные голоса смотрящих на башнях. Я каждой клеточкой тела впитывала эту суету последних минут в Веньятте, понимая, что мне не скоро еще выдастся возможность вновь оказаться здесь.

Внезапно чинторьерро замер. Его натренированный слух разобрал что-то в мешанине криков и посторонних звуков. Паук нахмурился, глядя на гребца. Дурное предчувствие сдавило горло болезненным спазмом.

— Господин главный дознаватель, вас спрашивают на берегу, — отрывисто произнес чинторьерро, продолжая вслушиваться в чей-то неразличимый для меня голос. — Говорят, дело срочное.

— Поворачивай, — кивнул Паук.

Мужчина уверенно направил черную лодку к берегу. И действительно, у самой кромки воды вдоль причала беспокойно прохаживался посыльный в форме служащего отдела магического контроля с сумкой через плечо. Он казался взволнованным, пальцы его нервно теребили края сумки. Заметив, что мы приближаемся, он замахал руками, привлекая внимание.

Чинторро мягко коснулся столба, и Паук, не дожидаясь, пока гребец пришвартует лодку, перемахнул на деревянный причал. Законник бросился к нему и затараторил, от волнения проглатывая слова:

— Господин главный дознаватель, произошло новое убийство. Из канала выловили труп, старший дознаватель Лекко утверждает, что это леди Марисса Альмецци. На ней остаточные следы ментальной магии и явные признаки удушения. Господин Лекко ожидает судебного лекаря для проведения вскрытия, а мне было поручено отыскать вас. Я уж было подумал, что придется за вами в центр плыть, но...

Паук оглянулся на меня. Во взгляде его читался немой вопрос.

Не окажется ли леди Марисса очередной жертвой таинственного менталиста?

— У меня лодка неподалеку, и я готов отвезти заключенную в тюрьму, чтобы не задерживать вас, — торопливо добавил законник.

Главный дознаватель мотнул головой:

— Нет. Она отправится с нами.

***

Когда в отдалении показались знакомые черепичные крыши и белевший на фоне хмурого неба силуэт старой дозорной башни, я уже знала, что мы увидим.

Часть набережной вдоль канала была оцеплена законниками. При виде высокой фигуры главного дознавателя, затянутой в черную форму, они расступились, давая нам беспрепятственно пройти к месту, где была обнаружена убитая женщина.

Над телом, выловленным из воды, склонились трое законников из отдела магического контроля, закрывая большую часть обзора своими спинами. Один из них — скорее всего, старший дознаватель Лекко — поднялся, приветствуя главного дознавателя. Я бросила короткий взгляд в сторону тела и успела разглядеть рваный цветастый подол и бледную лодыжку в полупрозрачном чулке.

Такое же платье было на женщине, которую я видела сегодня утром под окнами своей временной спальни.

Возможно, я была последним человеком, кто видел ее живой.

Мне нужно было убедиться, что это действительно та самая леди, но стоило лишь сделать шаг вперед, как передо мной встал Паук. Взгляд его был мрачен.

— Господин главный дознаватель...

— Твоя помощь не требуется, — отрезал он.

Отстранив меня, Паук, сопровождаемый старшим дознавателем, подошел к телу.

— Женщину нашел в канале чинторьерро, — сухо отчитался Лекко. — Мы уже допросили его. Он не знает, откуда принесло тело. На шее убитой обнаружены следы — скорее всего, ее задушили, а после сбросили в канал. Мы ожидаем судебного лекаря для установления времени смерти и уточнения деталей. Кроме этого, определители указывают на ментальный след, причем достаточно яркий. Воздействие было оказано не более нескольких часов назад.

Они зашептались вполголоса, обсуждая детали дела. Слух выхватывал обрывки разговора: «лодка», «течение», «предполагаемое место падения в воду», «нет свидетелей». Я вытягивала шею, стараясь разглядеть хоть что-нибудь за широкими спинами законников, но с того места, где я стояла, было невозможно ничего разобрать.

Медленно и осторожно, стараясь не привлекать внимания, я приблизилась к телу леди Мариссы. Словно почувствовав это, Паук обернулся и недовольно покачал головой, но я не стала останавливаться. Главный дознаватель поджал губы, но не произнес ни слова.

Увидев платье заключенной с предупреждающими нашивками и толстые перчатки, законники расступились, давая мне место. Паук тоже обошел тело и замер с противоположной стороны.

Сомнений не осталось. Передо мной была незнакомка, лишь недавно брошенная своим жестоким возлюбленным. Брошенная... и вот теперь выловленная.

Ее едва можно было узнать. Острый конец торонна насквозь пробил кость со стороны правой щеки, выдрав кусок кожи и часть волос и превратив некогда прекрасное лицо в уродливую полумаску из бурой крови, плоти, ила и слипшихся волос. Губы побелели, кожа приобрела гнилостно-серый оттенок. Шляпка потерялась где-то в воде, медальон с артефактом соскользнул вбок, грязь облепила тело. На шее краснела широкая неровная полоса. В первый момент мне показалось, что леди Мариссу задушили ее же собственным медальоном, но след мало напоминал узор от тонкой цепочки.

За спиной зашевелились, заволновались законники из оцепления. Несколько мгновений спустя рядом присел на корточки ирениец, мой сосед по тюремному блоку. Увидев меня, он хитро прищурился и молча указал взглядом в сторону главного дознавателя. Уголки губ лекаря дрогнули в легкой улыбке. Без сомнения, он знал, что я не ночевала в Бьянкини, и мог догадаться, что сюда я прибыла вместе с Пауком.

Поставив на мостовую тяжелую сумку с зельями, ирениец склонился над телом. Тонкие узловатые пальцы порхали, ощупывая краснеющий след, оглаживая запястья убитой женщины, оттопыривая бледные губы, проверяя края рваной раны. Наконец он выпрямился.

— Тело пробыло в воде не больше часа, — сообщил он главному дознавателю. Тот кивнул. — Рана на лице, предположительно от удара багром или острым концом торонна, получена уже после смерти, так что к убийству отношения не имеет. Однако леди не утопили. — Он нахмурился, еще раз проведя пальцем по шее леди Мариссы. — Смерть наступила от удушья. Судя по характеру и толщине следа, была использована какая-то ткань — шарф, галстук, шейный платок. Думаю, это случилось два-три часа назад.

— Полтора, — вырвалось у меня. Главный дознаватель, Лекко и ирениец обернулись ко мне. Лекарь удивленно вскинул бровь. Лицо Паука осталось бесстрастным, но на энергетическом уровне я легко ощутила его нарастающую ярость. И упрямо продолжила: — Полтора часа, может быть, час. Я уверена, два часа назад она еще была жива.

— Откуда ты знаешь? — спросил Паук, глядя мне прямо в глаза.

Вздохнув, я рассказала об утреннем происшествии и странной паре, чья ссора выглядела столь искусственно, что сейчас я нисколько не удивилась найденному на теле следу ментальной энергии.

Главный дознаватель дослушал до конца, не перебивая. После он подозвал старшего дознавателя Лекко и отдал короткое распоряжение осмотреть набережную и переулки, которые я упомянула. Тот передал приказ подчиненным, и несколько законников спешно покинули место оцепления.

Рядом с телом убитой леди Мариссы остались я, ирениец и Паук.

Мой рассказ заставил лекаря задуматься. Пробормотав себе под нос что-то неразборчивое на иренийском, он потянулся к сумке и извлек один из флаконов с зельем. Тягучая зеленая капля упала на поврежденную кожу убитой, и жидкость зашипела, покрывая рану белой пеной. Мельком оценив результат, ирениец потянулся за скальпелем и, сделав надрез на запястье мертвой женщины, выдавил несколько капель густой крови в крохотную пробирку и приступил к исследованию.

— Дурной сон, да? — ядовито поинтересовался Паук. — Просто дурной сон?

Я пожала плечами. Два часа назад у меня не было причин считать подсмотренную сцену чем-то действительно заслуживающим внимания главного дознавателя, а лишний раз заговаривать с ним после вчерашнего не хотелось.

Раздраженно фыркнув, Паук отвернулся.

— Янитта права, — отложив в сторону пробирки, нарушил молчание ирениец. — Все произошло приблизительно полтора часа назад. Более того, кровь слишком разжижена. Возможно, когда она упала в воду, она все-таки была еще жива. И, — он обвел взглядом нас с Пауком, — убитая была беременна. Третий или четвертый месяц.

— Внебрачный ребенок? Обманутая любовница? — предположил главный дознаватель и сам же покачал головой. Простой и понятный мотив мало вписывался в составленный нами образ менталиста-убийцы, не первый год орудовавшего в Веньятте.

Ирениец потянулся к шнуровке платья, чтобы продолжить анализ. Неожиданно его пальцы замерли над телом женщины. Он осторожно подцепил мокрые края лифа и оголил высокую грудь с крохотными съежившимися темными сосками.

Лекарь сдавленно кашлянул, привлекая наше внимание. Я почувствовала, что мужчине было не по себе. Ирениец, видевший за годы работы немало убитых тел — изрубленных, разодранных, изъеденных червями и рыбами, — сейчас казался неподдельно взволнованным.

Изнутри плотный лиф оказался почти полностью пропитан кровью. Паук помог лекарю освободить женщину от верха платья, и нашим взглядам открылись множественные неглубокие порезы, рассекавшие грудь убитой. Порезы, складывавшиеся в четкие, явственно различимые слова.

«Мое сердце бьется для тебя».

— Это... — Ирениец сделал несколько глубоких вдохов, пытаясь вновь обрести самообладание. — Надпись была сделана по живому.

Я провела затянутыми в перчатку пальцами по тонким буквам, и мокрый алый след, протянувшийся от порезов, словно перечеркнул страшную надпись. Незнакомка — леди Марисса — говорила своему спутнику именно эти слова: «Ты же знаешь: мое сердце бьется лишь для тебя». Мое сердце...

Мысль, чудовищная и безумная, внезапно вспыхнула в голове. Я обернулась к лекарю.

— Мастер, вы говорили, она умерла не более полутора часов назад и была еще жива, когда упала в холодную воду? — спросила я, стараясь сдержать охватившее меня волнение.

— Это так, — подтвердил ирениец. — Но какое...

Он вдруг осекся. Посмотрел на меня, на сцепленные в замок руки в толстых перчатках. Если бы жертва осталась жива, мне хватило бы нескольких секунд, чтобы считать ее последние воспоминания. Но благодаря холодной воде в канале, даже сейчас, через полтора часа после смерти, ее мозг сохранился практически нетронутым. По счастью, даже удар торонном, пробивший щеку, скорее всего, прошел наискось.

Странная надпись на груди убитой больше походила на призыв к действию, нежели на предсмертное послание, и это подстегнуло мой интерес. Если убийца сам оставлял подобную подсказку, нужно было сделать все возможное, чтобы увидеть, что именно он желал показать... мне. Отчего-то я не сомневалась, что неведомый менталист прекрасно знал, с кем имеет дело. Мог предсказать, что рядом с телом леди Мариссы окажется другой человек с ментальными способностями. Человек, способный к тому же собрать достаточное количество сырой магической энергии, чтобы запустить остановившееся сердце.

Похоже, представление, разыгранное передо мной сегодня утром, оказалось намного серьезнее и сложнее, чем я могла предположить.

Ирениец нахмурился, его пальцы, обхватившие скальпель, побелели. Я чувствовала: он понял, что я хотела сделать. Это было жестоко, трудно и имело не так много шансов на успех, но другого выбора у нас попросту не было.

— Да, — наконец сказал он. — Да, это возможно.

Паук непонимающе перевел взгляд с иренийца на меня. Я мысленно вздохнула, собираясь с силами. Объяснения не обещали быть легкими.

— Господин главный дознаватель, мне нужно ваше разрешение заново запустить сердце убитой.

В желто-карих глазах явственно читалось недоверие.

— Думаешь, что сможешь вернуть ее к жизни? — Паук поморщился, указывая на рваную рану. — Вот так, с дырой в черепе?

— Нет, — я покачала головой, — она в любом случае не выживет. Мне нужно оживить тело буквально на пару секунд, чтобы успеть отследить ментальный след и увидеть ее глазами убийцу.

Я не отводила от Паука спокойного взгляда, ожидая решения. Главный дознаватель посмотрел на меня со странным интересом.

— Как ты собираешься это сделать?

— Лучше всего подойдет энергетический разряд прямо в сердце, — тут же откликнулся ирениец. Он был собран: губы решительно сжаты, скальпель лежал в руке, словно продолжение пальцев. Лекарь прекрасно понимал, что на счету каждая минута. Еще немного — и эффект от резкого охлаждения пропадет, после чего провести процедуру станет уже невозможно. — Я вскрою грудную клетку, а Янитта запустит сердечные мышцы. После этого я постараюсь поддерживать в теле жизнь достаточно долго, чтобы можно было считать последние воспоминания убитой леди.

— Хорошо.

Я потянулась к перчаткам, но замерла, не желая лишний раз провоцировать законников. Взгляды мужчин, окружавших нас, пристальные, напряженные, жгли спину. Некоторые смотрели со страхом, другие — с недоверием. На пустынной набережной, далеко от защитных кристаллов Бьянкини, они, казалось, чувствовали себя слишком уязвимыми и боялись даже такой малости, как обнаженные руки менталиста.

— Мне нужно снять перчатки, — тихо произнесла я. — Можете попросить своих людей отойти?

Паук отдал короткую команду, но сам остался рядом со мной и иренийцем. Отстранив мои руки, уже занесенные для энергетического удара, он жестом велел мне пересесть ближе к голове жертвы.

— Считывай. Я сам запущу сердце.

Лекарь вовсю колдовал над телом: вкачал в кровь одно за другим несколько зелий, протер руки женщины и ее грудь с вырезанной надписью пахучим снадобьем, ощупал выпуклые ребра. Надавив скальпелем на бледную кожу, он сделал глубокий надрез.

Паук коснулся моего плеча.

— Можешь сделать так, чтобы и я это увидел? — вполголоса спросил он. — Может быть, нужно, — он подался чуть ближе, — прикоснуться к тебе? К запястью, к предплечью... к виску?

Я покачала головой, не отрывая взгляда от иренийца:

— Это невозможно.

Паук разочарованно убрал руку.

— После я создам для вас энергетическую проекцию. Но сейчас — нет. Господин главный дознаватель, приготовьтесь.

Лекарь погрузил обе руки в надрез. Мгновение — и Паук сделал то же самое, следуя молчаливому кивку иренийца. Я ощутила, как собирается вокруг него темная энергия, концентрируется на кончиках пальцев для точного направленного удара.

— Сейчас, — коротко бросил лекарь.

Мертвое тело выгнулось дугой.

Губы иренийца безмолвно шевелились, отсчитывая секунды.

— Еще.

Новый разряд невидимой молнии. Воздух вокруг нас затрещал от высвобожденной сырой магии.

— Еще. Еще.

Тук. Тук. В сомкнутых ладонях главного дознавателя слабо затрепыхалось, разгоняя накачанную зельями кровь по венам, сердце леди Мариссы.

Закрыв глаза, я сжала ее виски.

***

Темная вода канала сомкнулась над ее головой. Последние пузырьки воздуха поднимались вверх, и где-то там, на далекой, едва различимой набережной, покачивался в такт водной ряби размытый силуэт мужчины в черном, смотревшего, казалось, прямо на нее.