Карцер Уильяма Холланда

Екатерина Калинина

Карцер Уильяма Холланда

***

Удивительно, что я был знаком с таким человеком, как Уилл. Вопрос, почему именно мне довелось разговаривать с ним при таких обстоятельствах, мучил меня до сих пор. А главное, почему последствия нашей встречи обернулись тем, что я в глубине души называл «чудом», хоть и не был никогда верующим?

Начнём с того, что эта встреча, как и многие другие странные встречи, была абсолютно случайна. Я отмечал годовщину в небольшом баре в компании своей ещё школьной банды. Нас было трое, и все заядлые работяги, которые в прошлом были самыми беззаботными парнями на свете. Теперь, собравшись на чьё-то тридцатилетие, нам оставалось грустно вздыхать и ностальгировать по прошлым временам, обрывая воспоминания короткими новостями из настоящей жизни: «копим с женой на отпуск», «ребёнок сделал первые шаги», «начальник, падла, спуску не даёт». Глядя на это, я не понимал, что время идёт. Я отказывался верить в наш путь, во время, в то, что рано или поздно мы куда-то придём и останемся там навсегда. Но, наверное, самая страшная мысль, которая роилась у меня в голове, — что это уже было. Не в том смысле, что событие повторилось точь-в-точь, а в том, что это событие не имеет за собой никакого смысла. Отмечать годовщину с друзьями, жениться, работать, заводить детей — это всё жизнь людей. Рутина. А чем не рутина жить в горах или путешествовать? Почему госперевороты, войны, масонские собрания, перестрелка мафиозных групп — не рутина? Меня пугало то, что человек не сможет сделать что-то, чтобы не было запланировано в ходе эволюции. То, на что биологический вид просто не способен. Полёты в космос, создание машин с отдельным искусственным интеллектом, выращивание органов, изучение мельчайшей структуры окружающего мира — ведь всё это было запланировано. Оно было возможным и теперь превратилось в чью-то рутину. Хотя не мне, работнику завода, знать, что чувствуют учёные и масоны с государственными элитами. После этой фразы ты ещё минуту проводишь в молчании и возвращаешься к старой беседе, потягивая праздничный алкоголь.

К этому моменту к нам и прибился старый Уилл. Он зашёл в бар так отчаянно. По нему сразу было видно, что в его карманах огромные дырки и денег он с собой не носил. Но старик и не собирался тратить своё добро, если бы такое у него водилось. Он нацеленно выбрал нас: работяг в обычной одежде и с добрым хмельным настроением. Попросил вежливо и немного. А мы и дали. Не жалко. Люди, работающие за станком, да на военно-промышленном заводе, в моё время получали хорошо.

Уилл незаметно подсел к нам, чтобы выпить и нашего алкоголя, но об этом я догадался потом. Этот старик оказался очень компанейским и смешным, поэтому теперь я не сильно злюсь на него из-за этого, наоборот, благодарен, что развеял нашу меланхолию. Да, только вот никаким Уильямом Холландом он не был, да и в крови у него ни капли не голландского, не американского, и звали его наверняка Антон или Фёдор. Но та шутка, что была вырезана из какой-то иностранной книги про Уильяма Холланда, к нему прицепилась, как собака к подкормившему её человеку. Поэтому я его звал Уилл. Своего настоящего имени он так и не назвал.

Он, мне кажется, мог сидеть с нами вечно, и за эту вечность я, конечно же, успел его разглядеть, хоть и на следующий день половину забыл из своих наблюдений. С виду это был очень древний старик, но по ходу нашего общения мы выяснили, что ему всего-навсего пятьдесят четыре. «Молодой, а седой» — подумал я. От него ужасно несло каким-то специфическим запахом. Пот, перемешанный с чем-то, что напоминало мне купание в реке, и чёткий запах рыбы, возможно не свежей. Это поначалу отталкивало от него, но его добродушие и смешные шутки перебили отвратительное зловоние. Одежда на нём была простая. Такие рубашки можно было найти на любом базаре и купить у какой-нибудь бабки за бесценок. Брюки были светлыми, поэтому заметить грязь на нижней части штанов не составляло труда. Когда старик пропускал рюмку, он на минут пять замолкал. За это время юркий огонёк покидал его глаза, и Уилл становился травянистым холмом, обречённый смотреть в одну сторону всё своё существование. Такой насупившийся и сгорбленный, как будто на его плечах ежедневно перевозят грузы. Потом старик поднимал глаза, встречался с моей молчаливой улыбкой — и на этом всё.

Спустя три недели мне наконец-то выдали отпускные, и я уехал к родителям. Они жили недалеко от города, я бы даже сказал совсем близко, но ощущения были, словно ты перебрался из мегаполиса в далёкую необузданную Сибирь. Я любил родную деревню и знал почти всех её жителей.

Идя по старой земляной дороге, я разглядывал дома и вспоминал, кто где живёт и кто где жил. Выйдя на трассу и почти сразу же спустившись вниз, на узкую тропинку сквозь заросли травы, я спокойно шёл в местный магазин. А вот и он. Всё такой же старый, наполовину заколоченный и с предвкушением сладкого мороженого после жаркого дня. Рядом стояла скамейка, на которой сидел мой старый знакомый — Михаил Семёнович. Он сидел согнувшись, что-то бормоча себе под нос, поэтому меня заметил не сразу. Я зашёл в магазин, купил всё, что просила мать, и, выйдя, сел на скамейку рядом со стариком.

— Что, Михаил Семёныч, опять ваши колени грозу нам предвещают?

— Ох, хо-хо! Кого я вижу! — заулыбался старик, как только узнал меня. — К родителям приехал?