Академия теней: любовь из пепла

Данна Леднива

Академия теней: любовь из пепла

Глава 1. Пепел наставника

Ведро протекало уже третью неделю, и Мастер Грэйв чинил его так, будто вёл переговоры с упрямым должником.

Он сидел на перевёрнутом ящике у порога, подложив под колено кусок просмоленного полотна, и вколачивал в шов крошечные медные заклёпки, каждую из которых доставал из жестяной банки с такой осторожностью, словно они были последними в мире. Колокольная медь, объяснял он когда-то Каэлю, не ржавеет и не просит платы, а потому годится для всего, что должно пережить хозяина. Каэль запомнил эту фразу не потому, что она была мудрой, а потому, что Грэйв произнёс её тем особенным ровным голосом, которым обычно отмеряют соль в суп, и именно эта ровность делала слова тяжёлыми, как сама медь.

Каэль наблюдал за починкой из-за угла хижины, где, по его собственному режиссёрскому замыслу, должен был стоять мальчик, случайно ставший свидетелем великого труда.

Он давно уже понял, что жизнь устроена как спектакль, в котором большинство людей играют массовку, даже не зная, что у них есть роль, и только настоящий теневой маг способен видеть сцену целиком, включая то, откуда падает свет. Свет в данном случае падал из щели между досками крыши, потому что крыша тоже протекала, и Каэль мысленно поставил себе заметку: если когда-нибудь он будет описывать эту сцену, свет должен литься слева и чуть сверху, как в театре кукольника на ярмарке, куда его водили один раз в восемь лет и откуда он вынес твёрдое убеждение, что все великие истории начинаются с того, что кто-то стоит в правильном луче.

— Ты опять стоишь так, будто тебя рисуют, — сказал Грэйв, не поднимая головы от ведра.

— Я отрабатываю осанку, — ответил Каэль, выпрямляясь с той преувеличенной плавностью, которую он тренировал каждое утро у колодца.

— Осанку отрабатывают, когда таскают воду, а не когда подглядывают.

— Я не подглядываю, я наблюдаю за техникой.

Грэйв вбил последнюю заклёпку и провёл большим пальцем по шву, проверяя, не осталось ли щели, и Каэль заметил, что палец у наставника дрогнул, не сильно, не театрально, а так, как дрожит нить, когда её слишком туго натянули на раму. Он заметил это и тут же решил не замечать, потому что режиссёр внутри него уже распределял роли на сегодняшний день, и в этой пьесе не было места для дрожащих пальцев.

Пустошь за хижиной лежала ровная и серая, как невыделанная ткань, и только далеко на востоке, там, где когда-то стоял город, земля была изрыта тёмными полосами, будто кто-то провёл по ней гигантским гребнем. Грэйв называл это место Старым Швом и запрещал ходить туда ближе чем на полдня пути, а Каэль, разумеется, ходил, но только до того холма, с которого было видно, и возвращался до темноты, потому что режиссёр внутри него знал: герой, который уходит слишком далеко в первой сцене, не успевает вернуться к собственной истории.

— Иди сюда, — сказал Грэйв, и Каэль подошёл, стараясь ступать так, чтобы скрип половиц ложился ровным ритмом. — Держи.

Грэйв протянул ему ведро, и Каэль взял его обеими руками, чувствуя, как холодная медь заклёпок впивается в ладони через тонкую ткань рубашки. Ведро было тяжёлым, не потому что в нём была вода, а потому что Грэйв клал на дно плоский камень, чтобы ветер не переворачивал пустую посуду, и Каэль подумал, что это очень похоже на самого Грэйва: снаружи ничего, а внутри камень, который не даёт улететь.

— Отнеси к колодцу и набери, — сказал Грэйв. — Вода нужна к обеду.

— А если я скажу, что колодец сегодня не в настроении?

— Тогда я скажу, что обед тоже не в настроении, и ты останешься без похлёбки.

Каэль пошёл к колодцу, неся ведро перед собой, как носят реквизит в антракте, когда занавес ещё не поднялся, но зрители уже шуршат в темноте. Колодец стоял в двадцати шагах от хижины, обложенный диким камнем, и ворот у него был сделан из кривой ветки вяза, которую Грэйв выгнул сам, потому что прямых веток в Пустоши не росло, а кривые, говорил он, держат крепче, потому что знают, как гнуться и не ломаться. Каэль накрутил верёвку, опустил ведро и слушал, как оно ударяется о воду с тем глухим звуком, который в его внутренней пьесе означал переход к следующей сцене.

Он вытащил ведро, полное до края, и понёс обратно, и на середине пути вода плеснула ему на левое запястье, и он подумал, что это хороший знак, потому что вода холодная, а значит, день будет длинным и в нём ещё много чего успеет случиться.

Грэйв к этому времени уже стоял у стола, на котором были разложены инструменты для урока: три глиняных плошки с солью разного помола, моток льняной нити, колокольная спица и кусок холстины, накрытый сверху, чтобы не пылился. Каэль поставил ведро у порога и вытер руку о штанину, и Грэйв посмотрел на него так, как смотрят на человека, который принёс нужную вещь вовремя, и Каэль почувствовал, как внутри него режиссёр довольно кивнул, потому что сцена была сыграна чисто, без единой лишней реплики.

— Сегодня повторяем подавление на третьей плошке, — сказал Грэйв, снимая холстину и открывая под ней четвёртую плошку, которую Каэль раньше не видел.

В четвёртой плошке соль была не белая, а сероватая, с тёмными прожилками, и пахла она не солью, а чем-то таким, что Каэль не смог бы назвать, если бы его спросили, потому что запах был похож на воспоминание о запахе, на тот след, который остаётся в комнате после того, как из неё вынесли всё, что в ней было.

— Это заражённая соль, — сказал Грэйв ровным голосом, каким отмеряют крупу. — Я принёс её из Старого Шва. В ней живёт чужой резонанс, очень слабый, но достаточный, чтобы ты почувствовал, как работает подавление, когда частота не твоя.

Каэль посмотрел на плошку и почувствовал, как режиссёр внутри него замер, потому что в пьесе, которую он себе писал, не было сцены с заражённой солью, и это означало, что Грэйв импровизирует, а когда Грэйв импровизировал, это всегда значило, что он знает что-то, чего Каэлю пока не говорит.

— Садись, — сказал Грэйв, и Каэль сел на пол, скрестив ноги, как его учили.

Грэйв поставил плошку между ними и сел напротив, и Каэль увидел, что наставник сегодня сел не на свой обычный табурет, а прямо на пол, и это было странно, потому что Грэйв всегда сидел на табурете, и Каэль однажды спросил почему, и Грэйв ответил, что с табурета удобнее вставать, если нужно уйти быстро, и Каэль тогда подумал, что это очень похоже на человека, который всегда держит у двери собранный мешок.

— Положи руку над плошкой, ладонью вниз, — сказал Грэйв. — Не касайся соли. Чувствуешь тепло?

Каэль положил руку и почувствовал, что от соли идёт не тепло, а скорее отсутствие тепла, как будто кто-то вырезал из воздуха кусок и оставил на его месте дыру, и дыра эта была размером с монету и находилась прямо под его ладонью.

— Чувствую, — сказал он.

— Это не тепло, — сказал Грэйв. — Это чужая частота, которая пытается звучать. Твоя задача — не заглушить её силой, а дать ей место, чтобы она отзвучала сама. Подавление — это не стена. Подавление — это тишина, в которой чужой звук теряется, потому что ему не от чего отразиться.

Каэль слушал и старался дышать так, как учил Грэйв: медленно, через нос, считая до четырёх на вдохе и до шести на выдохе, и режиссёр внутри него отмечал, что голос Грэйва сегодня звучит чуть иначе, чуть медленнее, чем обычно, и что паузы между словами стали длиннее, и что Грэйв дважды повторил слово «частота», хотя обычно не повторял ничего дважды, потому что считал, что повтор — это признак того, что говорящий не уверен в сказанном.

— Начни, — сказал Грэйв.

Каэль закрыл глаза и попытался сделать то, что делал на предыдущих уроках: найти внутри себя то место, где обычно звучал его собственный резонанс, тихий и ровный, как гудение натянутой нити, и расширить вокруг него тишину, чтобы чужая частота из плошки утонула в этой тишине, как камень тонет в стоячей воде.

Он чувствовал, как чужой звук пульсирует под ладонью, мелкий, назойливый, как комар, который залетел в комнату и бьётся о стекло, и Каэль расширял тишину, расширял, и в какой-то момент почувствовал, что комар перестаёт биться, и ему показалось, что он всё сделал правильно, и режиссёр внутри него уже начал было поднимать руку, чтобы дать знак к переходу в следующую сцену.

А потом Грэйв кашлянул.

Не громко, не театрально, а так, как кашляет человек, у которого в горле застряло что-то, что он не может ни выплюнуть, ни проглотить, и Каэль открыл глаза и увидел, что Грэйв сидит всё так же, прямо на полу, но его левая рука лежит на колене ладонью вверх, и на ладони этой проступают тёмные прожилки, точно такие же, как в заражённой соли, только не серые, а почти чёрные, и они расходятся от центра ладони к пальцам, как трещины расходятся по пересохшей глине.

— Учитель, — сказал Каэль, и голос его прозвучал не так, как он хотел, не так, как звучал бы голос героя в его внутренней пьесе, а тонко и жидко, как звук, который издаёт треснувшая плошка.

— Продолжай, — сказал Грэйв, и голос его был ровным, но Каэль уже слышал, что ровность эта держится на одном дыхании, как нить держится на одном узле. — Не останавливай подавление. Ты почти закончил.

— У вас рука, — сказал Каэль.

— Я знаю, что у меня рука, — сказал Грэйв. — Продолжай урок.

И Каэль продолжил, потому что Грэйв сказал продолжать, и потому что режиссёр внутри него не знал, какую сцену играть дальше, и когда режиссёр не знает, актёры продолжают играть то, что играли, и Каэль снова закрыл глаза и расширил тишину, и чужая частота в плошке утихла окончательно, и он почувствовал, как что-то внутри него самого сдвинулось, как сдвигается камень на дне ведра, когда ведро ставят на землю слишком резко, и сдвиг этот был не болью, а скорее потерей, как будто кто-то вынул из него одну маленькую деталь и положил на стол рядом, и деталь эта была тёплой и живой, и теперь остывала на воздухе.

Он открыл глаза и увидел, что Грэйв смотрит на него, и в глазах наставника нет ни одобрения, ни гордости, а только та самая ровность, которой отмеряют соль, и Каэль понял, что Грэйв смотрит не на него, а сквозь него, как смотрят на то, что уже решили потерять, но ещё не убрали с полки.

— Хорошо, — сказал Грэйв. — На сегодня достаточно.

Он попытался встать, и Каэль увидел, что он не может, что ноги его не слушаются так, как слушались всегда, и что Грэйв опирается руками о пол, и пальцы его оставляют на досках тёмные следы, и следы эти похожи на те прожилки, что были в заражённой соли, и Каэль понял, что режиссёр внутри него сейчас должен сказать что-то, должен дать команду, должен переписать сцену, потому что то, что происходило, не было ни в одной пьесе, которую он себе сочинял, и режиссёр молчал, и Каэль тоже молчал, и тишина между ними была такой, как та тишина, которой он учился гасить чужую частоту, только эта тишина не гасила ничего, а наоборот, делала каждый звук оглушительным.

— Учитель, — сказал Каэль.

— Не называй меня так, — сказал Грэйв, и голос его был всё ещё ровным, но Каэль слышал, что ровность эта трещит по шву, как трещит ведро, в которое забили слишком много заклёпок. — Встань и принеси колокольную спицу со стола.

Каэль встал и взял спицу, и металл был холодным и тяжёлым, и он нёс её к Грэйву, и режиссёр внутри него наконец заговорил, и сказал, что сейчас будет сцена, в которой ученик помогает учителю подняться, и Каэль протянул спицу Грэйву, как протягивают трость, но Грэйв не взял её, а посмотрел на Каэля снизу вверх, и Каэль увидел, что тёмные прожилки поднялись уже до запястья, и что левая рука Грэйва больше не сжимается в кулак, и что пальцы её лежат на полу, как пальцы куклы, у которой сломали проволочный каркас.

— Пепел, — сказал Грэйв, и произнёс это слово так, как произносят название болезни, которую давно ждали и которая всё-таки пришла раньше, чем рассчитывали. — Он во мне уже давно. Я думал, что успею. Оказалось, что не успел.

Каэль стоял со спицей в руке и чувствовал, как металл нагревается от его пальцев, и режиссёр внутри него пытался подобрать реплику, перебирал варианты, отбрасывал один за другим, потому что ни одна реплика не подходила, и Каэль впервые в жизни понял, что есть ситуации, для которых режиссёр не может написать текст, и в этих ситуациях актёр остаётся на сцене один, без слов, без света, без занавеса.

— Послушай меня, — сказал Грэйв, и Каэль опустился на колени, потому что ноги сами согнулись, и он оказался на одном уровне с наставником, и увидел, что тёмные прожилки уже дошли до локтя, и что Грэйв дышит часто и мелко, как дышит человек, который бежал долго и теперь не может остановиться. — Когда Пепел дойдёт до плеча, я перестану быть собой. Это произойдёт быстро. Может быть, через час. Может быть, через два. Я не хочу, чтобы ты видел, как это будет.

— Я могу подавить, — сказал Каэль, и голос его дрогнул, и он услышал эту дрожь и возненавидел её. — Я могу расширить тишину, как вы учили, и заглушить Пепел внутри вас.

— Можешь, — сказал Грэйв. — И это убьёт тебя, потому что Пепел во мне слишком старый и слишком голодный, и он не отзвучит в твоей тишине, он сожрёт её вместе с тобой. Ты понял?

Каэль понял, и режиссёр внутри него закрыл лицо руками, потому что понял тоже.

— Тогда что мне делать, — сказал Каэль, и это не был вопрос, потому что он уже знал ответ, и знал его с того момента, как увидел тёмные прожилки на ладони Грэйва, и знал, что режиссёр не напишет для этой сцены другого финала, и что свет не ляжет красиво, и что занавес не упадёт вовремя.

Грэйв протянул правую руку, ту, которая ещё слушалась, и коснулся левого запястья Каэля, и Каэль почувствовал, как пальцы наставника обхватывают его руку, и в том месте, где кожа Грэйва коснулась его кожи, стало горячо, нестерпимо горячо, как будто кто-то прижал к нему раскалённую монету, и Каэль дёрнулся, но Грэйв держал крепко, и Каэль увидел, что от прикосновения на его запястье проступает красное пятно, и пятно это растёт, и Грэйв смотрит на него, и в глазах его нет ни жалости, ни торжественности, а только та самая ровность, и Каэль понял, что Грэйв передаёт ему что-то, не силу, не знание, а просто тепло, последнее тепло, которое у него осталось, и передаёт его так, как передают соль, отмеряя ровно столько, сколько нужно, ни больше ни меньше.

Грэйв отпустил его руку, и Каэль посмотрел на своё запястье, и увидел, что красное пятно стало ожогом, и ожог этот был в форме полумесяца, и болел так, как болит то, что запоминается навсегда.

— Спица, — сказал Грэйв. — Колокольная медь гасит резонанс. Если ты введёшь её в основание шеи, туда, где позвоночник встречается с черепом, Пепел не успеет перейти. Это быстро. Ты понял?

Каэль держал спицу в руке и чувствовал, как металл остывает, и режиссёр внутри него лежал на полу сцены и не двигался, и Каэль понял, что режиссёр мёртв, или почти мёртв, или просто ушёл, оставив его одного в пустом зале, и что сейчас он должен сделать то, что должен, и что для этого не нужны ни свет, ни поза, ни правильная реплика.

Он встал на колени позади Грэйва и положил левую руку ему на плечо, чтобы удержать, и почувствовал, как плечо под его ладонью дрожит, не от страха, а от того, что Пепел уже шёл по нему, и Каэль нащупал то место, которое показал Грэйв, основание шеи, где кость выступала под кожей, и правая рука его со спицей была ровной, и Каэль подумал, что режиссёр, если бы был жив, сказал бы, что рука не должна быть ровной, что она должна дрожать, потому что так положено в пьесе, но режиссёр был мёртв, и рука была ровной, и Каэль ввёл спицу.

Грэйв дёрнулся один раз, коротко, как дёргается нить, когда её обрезают, и обмяк, и Каэль держал его за плечо и чувствовал, как тело тяжелеет, как тяжелеет ведро, когда в него наливают воду до края, и он не убирал руку, и не закрывал глаза, и режиссёр внутри него не говорил ничего, и тишина была такой, какой Каэль ещё никогда не слышал, потому что в этой тишине не было ничего, что можно было бы погасить.

А потом Грэйв заговорил.

Не громко, не торжественно, а так, как говорят во сне, когда не знают, что их слышат, и голос его был уже не его, а чей-то другой, тонкий и далёкий, как голос человека, который стоит на другом конце длинного коридора и не знает, что дверь закрыта.

— Воды, — сказал Грэйв. — Попроси воды у соседки. Не у меня. У соседки попроси.

Каэль держал его за плечо и слушал, и ждал, что сейчас будет что-то ещё, какое-то слово, какое-то наставление, что-то, что можно будет запомнить и носить с собой, как носят медную заклёпку в кармане, но Грэйв молчал, и Каэль понял, что это всё, что это были последние слова, и что они были про воду, и про соседку, которой не существовало, потому что ближайшая соседка жила в трёх днях пути, и что Грэйв, когда говорил их, уже не знал, где он, и не помнил имени мальчика, который держал его за плечо.

— Учитель, — сказал Каэль. — Меня зовут Каэль.

Грэйв не ответил, и Каэль понял, что он уже не слышит, и что имя Каэль для него сейчас пустой звук, как пустой звук название колодца для человека, который никогда не пил воды.

Каэль сидел на полу и держал руку на плече Грэйва, и ведро стояло у порога, полное до края, и вода в нём была холодной, и Каэль мог встать, и взять ковш, и набрать воды, и поднести к губам Грэйва, но он не встал, потому что Грэйв уже не пил воду, и не дышал, и не знал, что Каэль сидит рядом, и Каэль понял, что не сходит за водой, и что не сходил, и что не пойдёт, и что ведро будет стоять у порога полным, и вода в нём будет остывать, и никто её не выпьет.

Он не знал, сколько времени сидел так, и режиссёр внутри него молчал, и свет из щели в крыше двигался по полу, как двигается стрелка по циферблату, и Каэль смотрел на свою левую руку, на ожог в форме полумесяца, и чувствовал, как боль в нём становится ровной, как ровность голоса Грэйва, когда тот отмерял соль, и Каэль подумал, что боль — это тоже частота, и что если расширить вокруг неё тишину, она отзвучит сама, и он попробовал, и тишина не пришла, потому что эта частота была его собственная, и погасить её означало погасить себя.

Он встал, и ноги его затекли, и он пошёл к столу, и взял холстину, которой Грэйв накрывал инструменты, и накрыл ею тело, потому что режиссёр внутри него, который к этому времени уже не был мёртв, а просто очень устал, сказал, что тело нужно накрыть, и Каэль накрыл, и края холстины легли ровно, и он поправил один угол, который топорщился, и поправил ещё раз, и ещё раз, потому что угол не ложился, и Каэль понял, что будет поправлять его, пока не ляжет, и что это займёт столько времени, сколько нужно.

Когда угол лёг, Каэль отошёл к порогу и посмотрел на ведро.

Вода в нём была неподвижной, и Каэль видел в ней своё отражение, маленькое и тёмное, и он подумал, что режиссёр, если бы был в силах, написал бы сейчас финальную сцену, в которой мальчик стоит у ведра и произносит что-то мудрое, что-то, что потом будут повторять другие, и Каэль открыл рот, и закрыл, и открыл снова, и понял, что Грэйв не говорил ничего мудрого, и что последние слова были про воду и про соседку, и что никакой соседки не было, и что никто не придёт и не принесёт воды, и что мудрость — это то, что придумывают потом, когда уже нельзя спросить, что было на самом деле.

Он сел на ящик у порога, на тот самый ящик, на котором утром сидел Грэйв, и взял из жестяной банки одну медную заклёпку, и положил её на ладонь, и почувствовал, как холодный металл нагревается от кожи, и режиссёр внутри него, уставший и побитый, тихо сказал, что нужно запомнить эту сцену, что нужно запомнить, как свет падает слева, как ведро стоит у порога, как холстина лежит ровно, и Каэль запомнил, и понял, что запоминает неправильно, что память уже начала переписывать, уже подставляла вместо воды и соседки что-то другое, что-то, что звучало бы как наставление, как фраза, которую можно носить в кармане, и Каэль не стал останавливать память, потому что останови её, и останется только ведро, и ожог на запястье, и тёмные прожилки на чужой руке, и ровный голос, который просит воды у соседки, которой нет.

Память переписала, и Каэль услышал внутри себя голос Грэйва, не тот, который просил воды, а другой, ровный и тяжёлый, как колокольная медь, и голос этот сказал: не прячься от собственного сердца, мальчик, и Каэль поверил, что Грэйв сказал это, и поверил, что запомнил правильно, и поверил, что это было наставление, и что он будет нести его, как несут заклёпку в кармане, и что оно будет греть его, как медь греется от ладони.

Он сидел на ящике и держал заклёпку в руке, и ведро стояло у порога полное, и вода в нём остывала, и Каэль не пошёл за ковшом, и не набрал воды, и не выпил, и режиссёр внутри него смотрел на эту сцену и не давал команды к переходу, потому что перехода не было, потому что следующая сцена начиналась только тогда, когда Каэль решит, что она начинается, и Каэль не решал, и сидел, и держал заклёпку, и слушал, как Пустошь за хижиной шумит ровно и глухо, как шумит вода в ведре, когда в неё никто не смотрит.

Он решил, что больше никогда не позволит себе зависеть от человека, который может умереть, и решение это легло внутрь него ровно и тяжело, как камень ложится на дно ведра, чтобы ветер не перевернул пустую посуду, и Каэль подумал, что это и есть подавление, только не чужой частоты, а своей, и что Грэйв учил его гасить чужой звук, а он научился гасить свой, и что в этом, наверное, и есть разница между учеником и тем, кто остался один.

Ведро стояло у порога, и вода в нём была холодной, и Каэль не пил.

Глава 2. Посредственность как маска

Измерительная церемония в Академии Резонанса проводилась дважды в год, и Каэль каждый раз готовился к ней так, как режиссёр готовится к премьере, в которой его роль состоит в том, чтобы остаться незамеченным зрителем.

Он стоял в очереди тридцать седьмым из сорока, и это место он выбрал не случайно, а после долгих наблюдений за тем, как преподаватели запоминают имена: первые пять слишком заметны, потому что их хвалят, последние пять запоминаются как те, кого нужно подтянуть, а середина списка сливается в одно пятно, как серединные стежки на шве, которые никто не считает, потому что считает только края. Тридцать седьмое место было идеальным, потому что оно находилось достаточно далеко от хвоста, чтобы не вызывать вопросов о лени, и достаточно далеко от головы, чтобы не вызывать вопросов о таланте, и Каэль держался на нём уже третий год подряд, с точностью человека, который отмеряет соль щепотками, а не горстями.

Перед ним стоял Юрген Таль, который всегда потел перед измерением и вытирал ладони о штаны, и Каэль смотрел на его затылок и репетировал про себя ту степень безразличия, с которой он подойдёт к измерительному столбу.

Измерительный столб представлял собой колонну из белой глины, обожжённой при температуре, при которой глина перестаёт быть глиной и становится чем-то средним между камнем и костью, и внутри колонны были проложены жилки колокольной меди, которые отзывались на резонанс и передавали его в счётный механизм, стоящий за спиной преподавателя Гальта. Механизм щёлкал, как счёты, и на табло загоралась цифра, и цифра эта означала силу отклика, и чем она была выше, тем выше студент поднимался в списке, и тем больше шансов у него было попасть в боевую группу, в экспедиционный корпус, в любую из тех структур, где резонанс измерялся не в тишине, а в громкости.

Юрген Таль подошёл к столбу, положил ладонь на глину, и Каэль увидел, как жилки внутри колонны вспыхнули тусклым медным светом, и механизм щёлкнул, и на табло появилась цифра, и преподаватель Гальт записал её в книгу, и Юрген отошёл с тем выражением лица, которое бывает у человека, сдавшего экзамен на тройку и не понимающего, радоваться этому или огорчаться.

Каэль шагнул вперёд, когда его назвали, и подошёл к столбу, и положил правую ладонь на глину, и почувствовал, как глина отзывается под его кожей тёплым и ровным гулом, как отзывается натянутая нить, когда её трогает чужой палец.

Режиссёр внутри него дал команду: гаси.

И Каэль погасил.

Не резко, не демонстративно, а так, как учил Грэйв пять лет назад в хижине на краю Пустоши: расширяя тишину вокруг собственного резонанса, делая его плоским и невидимым, как делают невидимым стежок, пряча его в складку ткани. Он чувствовал, как его частота, которая в полном отклике звучала бы ровно и глубоко, становится всё тише и тише, пока не превращается в тот слабый и неопределённый гул, который измеритель принимает за посредственность, потому что посредственность — это не отсутствие звука, а звук, который не может решить, есть он или нет.

Механизм щёлкнул, и на табло появилась цифра, и преподаватель Гальт записал её в книгу, не поднимая глаз, и Каэль отошёл от столба, и режиссёр внутри него довольно кивнул, потому что сцена была сыграна чисто, и тридцать седьмое место осталось тридцать седьмым местом, и никто не посмотрел на него дольше, чем нужно для того, чтобы записать имя.