Балерина для мажора. Любовь на грани боли

Дверь скрипнула. Вошла Лена, моя соседка, которая весь день шепталась с другими девочками о том, как «подстилка капитана» ползала на четвереньках.

— Дай, я помогу, — сказала она мягко, протягивая руку к моему колену.

Лена потянулась к бинту. Перед глазами всё ещё стояла Верина туфля на моих пальцах. Я оттолкнула чужую руку прежде, чем успела разглядеть, чья она.

— Не трогай меня своими жалкими руками! — рявкнула я, оттолкнув её.

Лена отшатнулась, испуганно моргая. Я захлопнула дверь шкафа, забралась под одеяло и зарыдала. Тихо, беззвучно, кусая подушку, чтобы никто не услышал. Лена ещё стояла возле кровати. Я отвернулась к стене: пусть уйдёт, пока я не скажу ей ещё что-нибудь из того, что сегодня говорили мне.

Утро встретило меня серым небом и свинцовым телом. Шесть часов. Квартира Артема Вольского.

Я стояла перед дорогой дверью из массива дуба, готовясь к худшему: к грязи, к крикам, к еще одному витку психологического насилия. Я отперла дверь выданным ключом, повернула ручку и вошла.

Тишина.

Апартаменты были огромными, минималистичными, стерильно чистыми. Ни одной лишней вещи. Ни одной пыли.

На кухонном острове лежала записка и два предмета.

Я подошла ближе. Сердце пропустило удар.

Я раскрыла учебник на середине. Мои пометки, рисунки мышц, загнутый угол страницы: именно моя книга, которую потеряла месяц назад. Возле неё стояла дорогая мазь. Я проверяла цену такой в аптеке и уходила ни с чем, решив, что до следующей стипендии обойдусь.

Записка гласила ровным, каллиграфическим почерком:

«Вытри полы. И намажь колено. Я вижу, как ты хромаешь. Сломанная кукла не нужна мне даже в качестве прислуги».

Я прочла это трижды.

Он нашёл мой учебник. Я перевернула его: на обложке сохранилась старая царапина, пометки внутри тоже были мои. Кто сказал ему, что я искала эту книгу? Мазь рядом он мог купить где угодно, а вот про учебник пришлось узнать у кого-то.

Вчера он заставил меня пить кофе с пылью. Сегодня оставил мазь и учебник. Я положила ладонь на потрескавшуюся обложку — и тут же отдёрнула. Благодарить его после вчерашнего? Даже мысленно не буду.

Крышка поддалась со второго раза. Запах трав сразу перебил Артемов парфюм; я поднесла банку ближе, рассматривая содержимое. Хорошо хоть не нужно спрашивать у него, как её открыть.

Растирать мазь ушибленными пальцами было трудно. Я двигала ладонью осторожно, прислушиваясь к колену. Понемногу отпускало. И это раздражало: помогло именно то, что оставил он.

Я снова взяла записку. В ней ни слова о том, где он нашёл книгу. Значит, придётся спросить. И встретиться с ним ещё раз — уже с его мазью на колене.

Запах мази стал душить. Я закрутила крышку и отнесла банку подальше, к краю острова. Учебник оставила возле себя.

Глава 4

В подвале я чихнула, едва открыв первый ящик. Нафталин забивал запах плесени. До обеда нужно было разобрать костюмы, а на верхнюю полку без лестницы я даже не дотягивалась.

— Разбери архив до обеда. Каждое перо на месте, каждая пуговица проверена, — бросил Артем, не поднимая глаз от телефона. Он не смотрел, достаю ли я до верхнего ящика. Срок назвал и вернулся к телефону.

Я кивнула, пряча ладони в складках платья. Держаться за ящик ещё можно, показывать боль ему — нет. Вчера хватило падения, чтобы меня называли куклой; сегодня он просто даст больше работы, если увидит, как мне тяжело.

Бархат с верхней полки свалился мне на плечо. Я попыталась придержать его и заодно подтянуть ящик — дурацкая попытка сделать сразу всё. В бедре дёрнуло, колено подломилось. Боком я врезалась в стойку и на несколько секунд осталась без воздуха.

Артем поднял голову от телефона. Мог бы помочь убрать костюм, чтобы я хотя бы села. Вместо этого продолжал смотреть. Я стиснула зубы: просьбы он от меня не услышит.

Я прикусила губу до металлического привкуса. Отвлечься на неё было проще, чем разбираться, где болит после падения. Пусть думает, что ушиб пустяковый. Только бы стойка выдержала, когда я на неё обопрусь.

Подняться получилось, только опершись на стойку обеими руками. С платья посыпалась пыль. Артем посмотрел на него, усмехнулся и вышел. Я осталась держаться за стойку; можно больше не изображать, что встаю легко.

К вечеру в подвале похолодало. Я ещё возилась с костюмами, когда вошла Вера. Она остановилась у самой чистой полосы пола возле двери. Дальше своих туфель, кажется, шагать не собиралась.

— Грязь под ногтями королевы? — прошептала она, наклоняясь ко мне. Ее духи были приторными, удушливыми. — Ты даже дышать должна тихо, Кира. Чтобы не пачкать воздух, которым мы дышим.

Я уже собиралась промолчать, когда вспомнила, как неделю назад Вера говорила кому-то в коридоре: «Мама сказала, что если я потеряю ритм, меня отправят в интернат». Тогда я думала, она преувеличивает. Теперь, глядя на её безупречную осанку, захотела проверить.

Я посмотрела ей прямо в глаза, игнорируя боль в колене.

— А если ритм сорвётся у тебя, Вера? Мама уже выбрала интернат?

Она вздрогнула. Мелко, почти незаметно, но ее пальцы, державшие сумочку, побелели. Она открыла рот, но не успела подобрать обычное оскорбление. Я продолжала смотреть на неё, не позволяя разговору вернуться к моим ногам. Она ничего не ответила, развернулась и вышла, хлопнув дверью так, что с потолка посыпалась штукатурка.

Я осталась одна. Мне хотелось догнать её и сказать ещё что-нибудь. Я сдержалась, присела на край ящика. Значит, она всё-таки умеет замолчать. Умеет — если попаду в нужное место.

На крышу я поднялась после смены. Ветер забрался под платье, пришлось обнять себя свободной рукой. Зато здесь никто не указывал, как мне стоять. Закурить и хотя бы пять минут не слушать команд — большего сейчас не хотелось.

Сигарета тлела между пальцами, когда из тени выхода показался Максим Дорн. Факультет света и звука. Я узнала наушники на шее. От него хотя бы не нужно было прятать сигарету: он пришёл не проверять меня.

Он не сказал ни слова утешения. Просто поставил рядом термос. Горячее какао пахло корицей и детством.

— Твои движения в танце были чище, чем у Веры, даже когда ты падала, — произнес он хрипло, глядя на городские огни внизу. — В падении больше правды, чем в безупречности.

Я замерла. За эти дни мою технику почти не вспоминали. Все говорили о моей травме, о моих ограничениях, о том, чего я не могу. Максим увидел то, что я прячу: мой талант жив, несмотря на разбитые кости.

— Спасибо, — прошептала я, обхватывая термос ладонями. Тепло проникало в кожу, размораживая сердце. Я сделала ещё глоток. Он так и не спросил, что мне приказал Артем. Можно было просто сидеть рядом и пить какао.

Дверь на крышу распахнулась с грохотом. Артем.

Он прошёл прямо к Максу. Я перестала греть ладони о термос: придержать его надо было раньше, чем Артем начнёт дёргать меня за руку.

— У тебя нет права дышать одним воздухом с моими вещами, — отрезал Артем, хватая меня за запястье. Его пальцы были ледяными и сильными. — Макс, убирайся. Кира, в комнату. Немедленно.

Максим не спорил. Он лишь бросил на меня последний взгляд — полный тихого беспокойства — и исчез в темноте коридора.

Артем тащил меня обратно вниз, не ослабляя хватки. В комнате он швырнул меня на кровать, нависая сверху. Я откатилась к краю кровати, стараясь убрать колено с его пути. Он наклонился следом; ни выпрямиться, ни отодвинуться дальше не получалось.

— Ты думаешь, это игра? — прошипел он. — Ты думаешь, я не вижу, как ты смотришь на него?

— Я думаю, что ты боишься конкуренции, — ответила я, стараясь говорить ровно, хотя сердце колотилось в горле.

Его лицо исказилось. Я следила за его рукой, приготовившись закрыть лицо. Он повернулся к столу, взял ключ и швырнул его мне на колени. Тяжелый, латунный.

— Кабинет хореографии. Запри дверь. Если кто-то увидит тебя там до утра... считай, что ты уже умерла.

Он выдал ключ сам. Значит, рассчитывал, что я полезу в кабинет, хотя грозил за это смертью. Я перекатывала металл в ладони, решая, что хуже: не пойти и всю ночь гадать или пойти и узнать.

Я сжала ключ. Металл упёрся в ладонь. Ловушка или подарок — разница была несущественна. Главное — доступ.

До кабинета я дошла, считая двери. За одной гудела вентиляция; остальной коридор был пуст. Заперевшись, включила настольную лампу. Тетради лежали вперемешку с дисками, сверху — чертежи. С чего начать, если я даже не знаю, что он хочет показать?

Я искала деньги. Искала компромат. Но нашла кое-что другое. Черновики хореографических связок, подписанные странным псевдонимом: Shadow. «Ночная Тень». Знаменитый анонимный хореограф, чьи видео набирали миллионы просмотров, диктуя моду в сети.

Я перевернула страницу. Почерк был знакомым. Резким, угловатым. Почерк Артема.

А ниже, жирной красной ручкой, было написано: «Сломанная кукла не нужна на сцене. Убить мягкость. Оставить функцию».

Те самые слова, которые он сказал мне на прослушивании. Те же интонации. Та же методология. Я вернулась на первую страницу и снова прочла «Убить мягкость». Он записал это до моего прослушивания. Не сорвался. Пришёл в зал с готовыми словами — и произнёс их мне в лицо.

Дрожащими руками я сняла страницу на телефон и проверила резкость. Фраза читалась, подпись Shadow тоже. Теперь отвечать ему будет легче: мало ли что он уничтожит здесь, фотография у меня.

Утром Артем выглядел уставшим. Тени под глазами выдавали бессонницу. Он стоял посреди зала, скрестив руки на груди, и наблюдал за мной.

— Ты спала? — спросил он.

— Нет, я думала, — ответила я спокойно, раскладывая книги на полке. Ни капли страха. Ни капли жалости.

Он остановился возле полки. Я продолжала раскладывать книги, чтобы он не увидел, как мне хочется закрыть перед ним лицо ладонями.

— Мне нужна книга по анатомии танца, — добавила я. — Мою ты вернул. Но в ней нет того, что мне сейчас нужно. Покажи раздел про нагрузки: я хочу понимать, как работать с телом, которое болит.

Артем долго смотрел на меня. Потом достал с полки толстый том в кожаном переплете и протянул мне.

— Если ты хоть раз ошибешься в моих поручениях, — тихо сказал он, и в его голосе звенела сталь, — я покажу комиссии твоё медицинское заключение. И твоя карьера закончится раньше, чем начнется.

Ставки выросли. Но я взяла книгу. Я прижала тяжёлый том к боку. Хотелось открыть его немедленно, прямо здесь, пока Артем не передумал.

Вера исполняла вариацию перед Артемом. Позиции чистые, стопы вытянуты — придраться мне было не к чему. Но я ждала, когда она задержится на повороте и позволит увидеть хотя бы усилие. Не позволяла. Всё время одинаковое лицо.

Артем молчал. Он не останавливал её. Не хвалил. Просто ждал. Когда Вера завершила пируэт и поклонилась, ожидая одобрения капитана, он перевел взгляд на меня.

— Покажи, как надо, — приказал он.

Вера остановилась возле станка. Артем только что велел мне танцевать там, где вчера разрешал лишь мыть пол. Я посмотрела на свободное место: ну что, передумаешь, пока я дохромаю?

Я вышла, прежде чем он передумал. На переносе веса колено заныло. Можно остановиться на этом, как на прослушивании. Вера уже стоит и смотрит — нет, не сейчас.

Я танцевала, удерживая Веру в краю зрения. На низком движении колено заныло сильнее, но я вышла из него в баланс и задержалась. Артем приказал показать — вот пусть и смотрит. Связку я знала, менять её ради их удобства не собиралась. На последнем подъёме мне удалось поймать взгляд Веры. Она больше не улыбалась.

Когда финальная нота оборвалась, в зале стояла абсолютная тишина. Даже дыхание было слышно.

Артем приблизился, глядя прямо на меня. Я вытерла лоб тыльной стороной руки и тут же пожалела: захотелось оставить руки опущенными, чтобы он не заметил дрожи.

Он не сказал ни слова. Он просто взял мою руку — ту самую, которая дрожала от адреналина и боли, — и прижал к своей груди. Там, под дорогой рубашкой, билось сердце. Быстро, сбивчиво, так же, как мое.

— Ты слишком живая для этого места, Кира, — прошептал он так тихо, что слышала только я. Я не могла решить, злится он ещё или уже нет. Я чувствовала его пульс под ладонью и не знала, когда он даст её убрать.

А потом отпустил. Отвернулся, отдавая команду продолжить репетицию, оставляя меня посреди зала с ощущением, что я только что коснулась бомбы, которая вот-вот взорвется.

Глава 5

Телефон завибрировал в кармане пижамы, и я ударила по нему ладонью, ещё не открыв глаза. Артем. Три часа ночи, четверг. Всё, что я собиралась сделать сегодня, начнётся с недосыпа. Даже колено, кажется, не отдыхало вместе со мной.

В потолочной трещине я уже могла разобраться с закрытыми глазами. Короткая ветка над дверью, длинная над кроватью. Палец задержался над «Отклонить». Ответить и выдать голосом, что я только что проснулась? Он это сразу услышит.

Я всё-таки ответила.

— Где моя игрушка? — раздалось из динамика. Голос был тихим, но отчетливым, как лезвие, приложенное к горлу. Я ещё не проснулась до конца, а он уже говорил так, будто я должна была стоять у двери его зала. Ночная репетиция — приказ, который он отправил, пока я спала.

У двери мигал красный огонёк. Пропуск не работал — вечером я проверила дважды. Артем написал, что откроет выход после ночной репетиции. Отлично: чтобы попасть на его репетицию, нужно сперва спросить его, как выйти. А я хотела выйти совсем не к нему.

Я сбросила звонок. Максим вчера сунул мне запасной ключ от двери на пожарную лестницу: «На всякий случай. Если станет совсем невыносимо». К этой двери был выход с нашего маленького балкона. Я села. Колено заломило, но я стиснула зубы. Ключ был холодным и тяжелым в потной ладони. Я повернула ключ, придерживая ручку, чтобы не щёлкнул язычок. Ещё никогда открытая дверь не радовала меня так.

На чердачной лестнице шаги гремели, как ни осторожно я ставила ногу. Старая краска крошилась под ладонью, когда я держалась за стену. До первого этажа надо добраться без остановок. Там двери наружу. Мне хватит и пяти минут, лишь бы воздух был не из этой комнаты.

Но на третьем этаже, в узком повороте коридора, тень отделилась от стены.

Вера стояла у поворота в шёлковом халате. Причесалась даже к трём ночи; по крайней мере, ни одной выбившейся пряди. Я задержалась у стены. Она не удивилась, увидев меня, и это сразу не понравилось.

— Ты куда-то собралась, Кира? — Она заняла проход целиком. Мне пришлось остановиться и слушать, хотя уже хотелось просто протиснуться мимо. — Или ты забыла, кто твой хозяин?

Она показала чат. Сверху — Артемово «Где моя игрушка?», дальше чужие ответы, мемы, разговоры про уборку кабинета. Я не успела прочитать всё и уже пожалела, что начала.

На экране кто-то прислал картинку с тряпкой. Под ней моё имя. Я прочла его, хотя очень старалась не смотреть. Даже уборку они успели обсудить так подробно, будто сами стояли рядом со мной на четвереньках.

— Пропусти, — процедила я, делая шаг вперед.

Вера не двинулась с места. Она лишь чуть сменила позу, выставив ногу. Я попыталась пройти мимо, игнорируя её презрительную улыбку, но она толкнула меня плечом. Резко, сильно.

Мои ноги подкосились от боли в колене. Я споткнулась, едва не упав на колени прямо перед ней. Вера захихикала, закрыв рот ладонью.

— Осторожно, детка. Пол нельзя мыть, если ты будешь падать каждые две минуты.

После вчерашней репетиции она точно знала, на какую ногу я переношу вес. Толкнула с больной стороны — и улыбнулась, пока я искала опору. Я пошла вдоль стены, стирая побелку пальцами. Только не останавливаться возле неё второй раз. Лифт был дальше, чёрный ход ещё дальше, но к первому этажу можно было хотя бы спуститься без её помощи.

Холл первого этажа встретил меня тишиной VIP-зоны. Мягкий свет, полированный мрамор, запах дорогих цветов. Здесь никогда не бывает много людей после полуночи. Кроме охраны.

Два охранника в черных костюмах преградили путь к стеклянным дверям. Их лица были непроницаемыми масками вежливости.

— Простите, студентка, — один из них сделал шаг навстречу. — Комендантский час. Вы не можете покидать территорию академии без пропуска директора.

— Я не хочу уходить далеко, — мой голос дрожал. — Мне нужен свежий воздух. Пожалуйста.

— Приказ есть приказ. Предъявите пропуск.

Я достала телефон, чтобы позвонить Максиму. Может, он поможет договориться с дежурным? Но экран показывал полный ноль сигнала. В зоне VIP работало глушение связи. Вызов не проходил. Я подняла телефон повыше, отошла от колонны — ни одной полоски. Охранник следил за каждым моим шагом.

И тогда двери лифта открылись бесшумно.

Из лифта вышел Артем. Он увидел меня раньше, чем я убрала телефон. Остановился, осмотрел босые щиколотки, пижаму, лицо. Я ждала, что потребует вернуться. Он ничего не сказал, и от этого оправдание полезло в горло само. Я проглотила его.

Я посмотрела на стеклянные двери за охранниками. Там никого не было. Они заставляли меня просить разрешения просто постоять снаружи. Вот из-за этого я сейчас должна извиняться перед ним?

Я выпрямила спину, несмотря на то, что сустав хрустнул от напряжения. Посмотрела ему прямо в глаза.

— Я не вещь, которую можно забрать из комнаты силой, — сказала я тихо, но четко. Охранник посмотрел на Артема, не на меня. Очень хотелось заставить его хотя бы выслушать до конца.

Охранник перестал улыбаться. Я только сейчас заметила, как громко сказала это: даже у лифта обернулись.

Артем не изменился в лице. Но его брови чуть приподнялись. Любопытство? Раздражение?

И тут раздался смех. Громкий, звонкий, неприятный.

Вера вышла из тени колонны. За ней тянулась группа студентов позднего потока. Они уже включили камеры телефонов. Свет вспышек ослепил меня.

— Драма бедной стипендиатки! — крикнула Вера, указывая на меня пальцем. — Смотрите, как она пытается строить из себя независимую леди! Артем, скажи ей, что её место рядом с твоими сапогами, а не в голове!

За спиной засмеялись, пришлось повернуться. Телефон Веры был совсем близко, в нём отражалось моё лицо. Я хотела закрыть объектив ладонью, но тогда на записи останется только моя рука. Её слова не останутся, мой жест — останется.

— Хватит! — я попыталась сделать шаг назад, но толпа сомкнулась плотнее.

Артем даже не подошёл, пока Вера снимала. Я посмотрела на него в ожидании хоть какого-нибудь приказа. Он ведь одним словом мог убрать их из холла. Но слово приберёг для меня.

И тогда технические двери распахнулись.

Максим Дорн выбежал в холл. В руках он держал планшет с настройками света, волосы были взъерошены, очки съехали на нос.

— У Киры экстренная медицинская ситуация! — выкрикнул он, обращаясь к охране и к Артему одновременно. — Ей нужен покой! Вы нарушаете правила академии!

Макс выкрикнул это слишком громко и сам испугался. Я увидела, как он переместил планшет из одной руки в другую. Пытался занять их, чтобы не дрожали. Всё равно остался возле технической двери — ближе ко мне, чем остальные.

Артем повернулся к Максу. Несколько секунд ничего не говорил; Макс тоже стоял молча. Я смотрела между ними, зная, чей голос сейчас услышат остальные.

— У нас тут личный разбор полетов, — произнес Артем. Его голос был спокойным, почти бархатным, но нес в себе сталь. — Не мешайте работе команды, Максим. Иди писать свои сочинения о свете.

Толпа рассмеялась. Авторитет капитана работал безотказно. Максим побледнел. Он посмотрел на меня, затем на Артема и крепче сжал планшет. Я ждала ещё хоть слова, но Макс только попятился к дверям.

Макс ушёл. Несколько секунд я ещё смотрела на дверь: может, вернётся с кем-нибудь? Она не открылась. Теперь даже искать глазами было некого.

Артем подошел вплотную. Слишком близко. Я чувствовала запах его одеколона — древесный, дорогой, давящий. Он взял мое лицо в ладони. Жест имитировал нежность, но пальцы сжимали челюсть так, что было больно. Он заставил меня смотреть ему в глаза.

— Если ты хочешь свободы, тебе нужно стать лучше меня, — прошептал он, и его дыхание коснулось моих губ. — А пока ты просто сломанная кукла, которая скрипит на ветру.

Опять кукла. Я чувствовала его палец у своего рта и не могла больше слушать, как он это произносит.

Большой палец всё ещё касался моих губ. Я посмотрела на него и перестала искать, что бы ответить словами.

Я укусила его большой палец. Сильно. До крови. До вкуса металла во рту.

Вера умолкла. Охранник перестал придерживать дверь и повернулся к нам. Я слышала, как Артем выдохнул через зубы; на ладони ещё оставалось его тепло.

Артем отдернул руку. Посмотрел на рану. На пальце выступила крупная капля алой крови.

И тогда он улыбнулся.

Он улыбался, разглядывая след моих зубов. На такое я не рассчитывала. Хотела, чтобы убрал руку, отступил, хотя бы перестал говорить. Получила улыбку. С ней мне было ещё труднее понять, что он сделает дальше.

Он вытер кровь платком из своего кармана. Белая ткань мгновенно окрасилась красным.

Артем небрежно бросил окровавленный платок к моим ногам. Ткань упала на мрамор, и я отступила, чтобы не наступить на неё.

— Отведите её в мою резиденцию, — сказал он охранникам, не глядя на меня. — Она будет спать там сегодня. И завтра. И послезавтра.

Я смотрела на пятно, расползавшееся по белому платку. Охранник взял меня под локоть. Я укусила Артема, не извинилась, не заплакала — а меня всё равно вели туда, куда он приказал. Он даже не повысил голос.