Мой жестокий драматург. Я перепишу твою пьесу!

Я узнала голос отца и придвинулась к телефону. Только что собиралась спрашивать Марка про следующую сцену. — Папа? — прошептала я.

— Вера? — голос отца был тихим, испуганным, сломленным. — Вера, скажи ему... скажи ему, что мы заплатим. Только не выставляй нас напоказ. Пожалуйста. Я всё сделаю, но не трогай Веру.

Я смотрела на Марка. Он спокойно взял со стола чашку с недопитым кофе, сделал глоток и наблюдал за моей реакцией с выражением абсолютного равнодушия. Отец просил пощады, а Марк держал телефон так, чтобы я не смогла забрать. Я согласилась ради роли — а он теперь давил ещё и на папу. Папа обманул меня, но слушать, как он просит у Марка пощады, всё равно было невыносимо.

Я потянулась к телефону. Марк отодвинул его от меня, не прерывая звонка. Даже поговорить с отцом он позволял только по своим правилам.

Глава 4

На бейдже была наклейка «пропуск просрочен». Я показала её дежурному у зала №4, хотя он уже всё видел. Дверь не открывал: ждал, пока сама уйду. Я дёрнула ручку ещё раз — скорее от злости, чем надеясь, что сработает.

— Прости, Вера, но без действующего пропуска внутрь нельзя. Правила академии, — голос дежурного был плоским, как дно сковородки. Он даже не смотрел на меня.

Пошла через служебную лестницу. По ней можно было добраться до третьего этажа, не проходя дежурного. Кеды скрипели на бетонных ступенях; чем быстрее шла, тем громче выходило. Марк ждал наверху.

Марк ждал у стены с электронной сигаретой. Он выдохнул пар и посмотрел на часы, хотя меня уже видел. Вот этот жест я ненавидела: ещё не спросил, что случилось, а опоздание уже измерил. Бейдж с просрочкой тянул карман вниз.

— Актриса опаздывает, — произнёс он тихо, но в тишине коридора это прозвучало как выстрел. — Ты понимаешь, что такое дисциплина в театре, Вера? Или ты думаешь, что твои прогулы ради работы в баре дают тебе право на исключение из правил?

Я показала ему бейдж. Наклейка с просрочкой была на виду, и оправдываться всё равно хотелось. Сейчас он пустит меня — или заставит ждать, пока из зала выйдут остальные. Второе представлялось хуже; я уже слышала, как Кира рассказывает, что меня не допустили к репетиции.

— Я... у меня просрочен пропуск, — выдавила я, ненавидя себя за этот жалкий лепет.

— Значит, опоздание признаешь перед курсом, — Марк усмехнулся уголком рта. Он посмотрел на дверь. Причину опоздания слышать не хотел; хотел, чтобы сама призналась перед ними.

Он открыл дверь, и я шагнула внутрь, ощущая себя загнанной мышью.

В зале двадцать человек повернулись на дверь. Кира сидела в первом ряду в белых брюках. Я посмотрела, куда бросить сумку, чтобы не пришлось протискиваться мимо её ног.

— У нас тут театр, а не рынок секонд-хенда, — громко заметила Кира, кивая на мою блузку. Ткань была дешёвой, полиэстер, купленный на распродаже три года назад. Она блестела под софитами каким-то подозрительным жирным блеском. Кто-то из мальчиков хихикнул. Звук этот резанул по нервам, вызывая физическое жжение стыда на щеках.

Игнорируй. Дыши. Я начала монолог «Слуги». Голос дрогнул, но я взяла себя в руки. Ритм. Чувство ритма — это единственное, что у меня осталось.

— ...и тогда она поняла, что цепи не держат её, потому что...

— Потому что они ржавые? — перебила Кира, не вставая с места. — Или потому что их просто нет? Ты путаешь метафоры, дорогая.

Смешок прошёл по первому ряду. Я пропустила слово, попыталась вернуться к началу фразы и забыла, где должна стоять пауза. Самое противное: текст-то помнила. Кира перебила одну строчку, а я начала сыпаться так, словно вообще не готовилась.

Кира поднялась со своего места и подошла ко мне со стаканом. Я услышала корицу ещё до того, как увидела кофе. Надеялась, что она просто пройдёт к выходу. Она остановилась вплотную, оставив мне место только для полшага назад.

— Извини, — сказала она сладко.

Кофе попал на грудь. Я дёрнула блузку от кожи, но мокрая ткань тут же прилипла снова. Под мышкой было горячо, у пояса уже потекло. Кто-то ахнул. Я ждала полотенца, хоть чьей-нибудь салфетки, а Кира держала пустой стакан.

— Теперь костюм соответствует уровню игры, — объявила Кира, убирая пустой стакан в карман. — Грязная работа для грязных ролей.

Кто-то в первом ряду отвернулся, но вставать никто не собирался. Даже стаканчик никто не отобрал. Я ждала, что Громов или Марк скажет хотя бы «хватит»; вместо этого Марк смотрел на мои руки. Значит, ещё и снимали реакцию. Хорошо. Пусть снимали.

На джинсы капал кофе. Я держала ткань подальше от груди, но от этого пятно стало ещё заметнее. Кира смотрела, как я пытаюсь спасти блузку. Неужели мне ещё и репетировать в ней? Я отпустила мокрый край и схватилась за низ.

Медленно, чтобы каждый мог видеть каждое движение моих рук, я потянула нижний край блузки вверх. Ткань сопротивлялась, прилипая к коже, но я дёрнула сильнее. Пуговицы звякнули об пол. Блузка улетела в сторону. Под ней был простой чёрный хлопковый топ.

— Теперь мне ничего не мешает дышать, — сказала я. Голос был низким, ровным, без единой ноты истерики.

Я поправила лямку топа и не прикрыла плечи руками. Холодило. Кира ждала следующего движения — наверное, что убегу переодеваться. Я осталась. Если можно играть в этой блузке, то в сухом топе тем более.

На первом ряду кто-то поднял ладони и оглянулся на Марка. Он остановил человека движением руки. До меня дошло, что и хлопать здесь надо с разрешения. Я удержала плечи расправленными, пока он разглядывал меня, и ждала приказа.

— Продолжайте, — приказал он. Марк смотрел на топ и мокрую блузку у ног, как на новую удачную декорацию. — Не переодевайтесь. Дайте им это увидеть. Потом продолжайте монолог. — Так его хотя бы не прослушают.

Я закрыла глаза на один вдох. Представила мокрую блузку на полу — мою единственную приличную, ту, которую гладила ночью. Когда начала монолог заново, перестала беречь красивую интонацию. Слуга в тексте смеялась над господином. Я знала, кому адресовать этот смех: Марк сидел там, где я его оставила.

Три минуты я держалась за ритм. Один раз забыла движение — шагнула туда, где лежала блузка, — но слово не потеряла. Когда закончила, ещё слышала конец фразы у себя во рту и боялась сразу вдохнуть. Кира перестала покачивать ногой. Это я заметила прежде всего.

Марк не аплодировал. Он просто кивнул. Медленно. Так он кивал оператору, когда удавался дубль. Я держала конец монолога, пока он кивал, а потом захотела только поднять блузку. Куда её теперь? Выкинуть жалко, надеть невозможно.

Подняла блузку за край и вышла в коридор. Пятно пачкало ладонь. Я держала её подальше от тела, жалея, что не взяла пакет. В раздевалке можно хотя бы прополоскать.

— Держи.

Лев протянул полотенце. Я взяла за чистый угол, а он уже снимал куртку, чтобы накинуть мне на плечи. Пока держал воротник, можно было не думать о том, как выгляжу в топе перед всем курсом.

Мы двинулись к раздевалке, избегая взглядов студентов. Но у выхода из корпуса нам преградила путь Кира.

— Хамство, — процедила она, глядя на мокрую ткань, которую я всё ещё сжимала в руке. — Ты должна извиниться перед всем курсом. Это неуважение к процессу.

Я остановилась. Посмотрела ей в глаза. Кира снова ждала извинений, будто кофе на мою блузку вылила не она.

— Иди к чёрту, Кира, — сказала я спокойно.

Я пошла к раздевалке. Лев держался рядом, и никто не потянул меня за локоть. Кира осталась у выхода; на этот раз отвечать ей дальше не пришлось.

В раздевалке я села на скамейку. Колени дрожали, и хотелось поскорее спрятать мокрую блузку. Лев подошёл к раковине. Не смотрел, пока я устраивала на плечах его куртку.

Марк вошёл и запер дверь. Я посмотрела на Льва у раковины: он был здесь, слышал замок. Уже легче, чем в ректорском кабинете.

— Грязно, — начал он, подходя ближе. Он не смотрел мне в глаза, изучая пятна на полу. — Но живо. Ты сыграла лучше, чем ожидал.

— Спасибо, — буркнула я, натягивая куртку Льва плотнее.

— Не благодари. Это не комплимент. Я записал дубль. — Марк наконец посмотрел на меня. В его глазах не было тепла. Только расчёт. — Слушай внимательно, Вера. Твой отец должен банку четыреста тысяч. Если ты сорвёшь следующую репетицию, если ты опоздаешь ещё хоть на минуту, я лично передам ректору документы о твоей ночной работе в баре «Пьяная Мэри».

В баре платили за ночные смены. После них я иногда засыпала на первой паре, но общежитие и еду оплачивала сама. Марк назвал эту работу так, будто поймал меня на преступлении. Если он добьётся, чтобы я ушла, платить станет нечем. Долг за академию был страшным; ежедневный голод — понятнее.

— Ты не посмеешь, — прошептала я.

— Я уже сделал это с тремя другими студентами в прошлом семестре, — ответил он равнодушно. — Ты особенная, Вера. Не потому что талантливая. А потому что полезная. Мне нужна эта роль. Тебе нужно выжить. Условия прежние: полная доступность, полное подчинение. И никаких истерик.

Он развернулся к двери.

— Пятый акт начинается завтра в восемь. Не опаздывай.

Когда Марк вышел, я заметила на шее красное пятно от кофе. Лев всё ещё был у раковины; я повернула лицо к зеркалу, чтобы не встретиться с ним глазами сразу после угроз.

Я снова вспомнила его слова про ректора. У Марка было достаточно власти, чтобы заставить меня прийти завтра. Но он всё равно ссылался на отца. С чего бы? Попыталась поймать собственную мысль — и разозлилась: даже после кофе и угроз мне хотелось понять, что с ним не так. Лев стоял рядом. Я смотрела на дверь, за которой исчез Марк.

Потрогала щёку: горячая. Никак не могла перестать думать о его лице, когда закончила монолог. Лев стоял у раковины, и мне стало неловко перед ним за эту мысль. После помощи благодарность хотя бы была уместна. После угроз Марка — что я всё ещё искала?

Лев открыл дверь и придержал её для меня. Я поднялась, вцепившись в мокрую блузку. До завтрашних восьми оставалась одна ночь.

Глава 5

В общежитии я открыла шкафчик и прислушалась к соседкам за дверью. Они обсуждали сегодняшнюю репетицию. Моё имя повторяли шёпотом, но слово «бедняжка» всё равно расслышала. Так меня теперь и будут называть, пока не придумают что-нибудь хуже.

В шкафчике лежал конверт с моим именем. Бумага плотная, подписано аккуратно. Марк и сюда мог положить свои условия — не позвонив, не спросив, дома ли я. Я поискала обратный адрес, хотя прекрасно понимала, что его нет.

Конверт никак не рвался по сгибу; я поддела бумагу ногтем и повредила угол листа внутри. Условия были напечатаны по пунктам. «Эмоциональная деконструкция». «Изоляция социальных связей». Красиво названо. Если написать «не общайся с теми, кто может помочь» — уже не так научно. Дочитала до «контроля над телесностью» и села на край кровати.

Я сунула листок под матрас, но через десять минут достала снова. Соседки уже спали; пришлось убавить яркость телефона и прикрыть экран ладонью. Перечитывала пункты, как перед экзаменом: что требуют, за что выгонят, где оставили хоть какую-нибудь лазейку. Заснуть после этого не получалось. Зато плакать тоже.

Утром у поворота на лестницу стоял Лев. Наушники, планшет — можно подумать, просто проверял камеры. Я замедлилась рядом с ним, чтобы не проходить дважды и не привлекать внимания.

Он снял один наушник и протянул флешку. Без наклейки, чёрную. Я прикрыла её ладонью, прежде чем спросить: по лестнице уже поднимались наши.

— Что это? — прошептала я, оглядываясь.

— Посмотри, — так же тихо ответил он. — Кира плачет. Перед камерой. Каждый дубль.

Лев вернулся к своему планшету. Я убрала флешку в маленький карман сумки и проверила молнию. Кира плачет на каждом дубле. Придётся посмотреть самой: я пока видела только лицо, с которым она выливала кофе. В обоих случаях перед ней, оказывается, была камера.

Пара по импровизации началась с опозданием. Преподаватель, старый циник Громов, бросил на стол стопку карт с ситуациями. — Тема дня: предательство. Не измена мужу. Предательство самого себя. Кто первый?

За столами переворачивали карточки, откладывали ручки. Отвечать никто не хотел. Я смотрела на Громова, Кира — на меня.

Кира сидела прямо, даже к спинке стула не прислонилась. Шарф был аккуратно уложен поверх пальто. Когда она повернулась ко мне, я снова вспомнила мокрую блузку: теперь на её месте лежала бы тряпка, а у Киры даже шарф не сбился. Она чуть приподняла бровь. Наверняка ждала, что я отвернусь.

Она задержала взгляд на моём рукаве. Я на секунду сама захотела проверить, чистый ли он. Потом вспомнила, откуда вчера взялось пятно.

Кира смотрела на меня слишком долго. Я отодвинула стул и встала. Ножки скрипнули по полу. — Я начну, — сказала я. Голос прозвучал хрипло, но твердо.

На сцене пришлось переждать, пока глаза привыкнут к свету. Я не видела, кто на каком месте, и это на секунду помогло. Конверт лежал под матрасом, флешка — в сумке. У меня было что-то, кроме их задания. Разжала ладони и решила говорить без выученной вступительной фразы.

Начала почти шёпотом. Сказала, что на людях удобнее закусить щёку, чем попросить не смеяться. Что потом ещё и гордишься: удержалась, молодец. На третьей фразе сбилась, нашла другое слово и продолжила. Это было неловко, не похоже на подготовленный этюд. Но никто не перебивал — и я рискнула сказать следующую вещь, которую обычно держала при себе.

Аудитория замерла. Громов перестал жевать карандаш. Из угла зала, откуда обычно не показывались студенты высшего курса, я почувствовала взгляд Марка. Он не хлопал. Писал, и я ловила эти короткие движения на краю зрения. Потом перестала следить: иначе собьюсь.

В середине я заметила, что Громов больше не жуёт карандаш. Марк писал в углу, Кира перестала трогать шарф. Они слушали меня; не костюм и не сумму моего долга. Стало страшно закончить слишком рано. Я выдержала паузу и дала себе ещё одну фразу, хотя раньше за такое просила бы разрешения.

Громов отпустил нас раньше. Я подхватила сумку, собираясь уйти, пока Кира не начала обсуждать мой монолог. У двери стоял Марк; пришлось остановиться. Он был выше на голову, говорил близко, не давая нашим расслышать замечание.

— Слишком красиво, — сказал он без приветствия. Его голос был низким, бархатным и опасным. — Ты играла страдание. Ты на тяжёлых словах проверяла, как звучишь. Я видел. Текст неприятный, а лицо почти для афиши. Мне не нужен этот контроль, Вера. Давай без него.

— Может, тебе просто не хватает фантазии, чтобы представить это? — огрызнулась я, хотя сердце колотилось где-то в горле.

Марк усмехнулся. Впервые за всё время знакомства в этой улыбке мелькнуло что-то живое. Почти болезненное. — Пустой зал. Сегодня в девять. Если хочешь узнать, как делается настоящий театр. Или оставайся здесь, в своей уютной клетке из посредственности.

Он развернулся и ушел, оставив меня стоять посреди коридора, дрожащей от злости и... возбуждения? Нет, не возбуждения. От жажды доказать ему, что я не игрушка.

В девять в зале горела только рабочая лампа. Я прошла между рядами, не зная, откуда удобнее подняться на сцену. Опоздания не было — я даже проверила телефон.

Марк стоял у рампы, перебирая стопку листов. — Ты пришла, — констатировал он, не оборачиваясь.

— Ты обещал роль.

— Я обещал шанс. Шанс стать легендой. Но цена входа высока.

Он повернулся. В руках он держал планшет с включенной камерой. — Документальный проект. «Разрушение». Я буду снимать весь процесс создания персонажа. Твое тело, твои эмоции, твой сон. Камера должна быть включена всегда. Даже когда ты думаешь, что тебя нет.

Он собирался снимать и сон. Я вспомнила пункт из инструкции, пытаясь найти ограничение: репетиция, учебное время, хоть что-нибудь. Не нашла. Если подпишу, завтра это станет нормой, и спорить придётся уже про нарушение договора. — Ты издеваешься? — прошипела я. — Я не зверь в клетке.

— Искусство требует жертв, Вера. Твои родители платили деньгами. Ты заплатишь приватностью. Выбирай. Либо ты подписываешь черновик договора и получаешь главную роль в дипломном спектакле, либо завтра я рассказываю ректору о долгах твоего отца, и ты вылетаешь отсюда с волчьим билетом.

Он протянул договор. Я взяла ручку и не сразу сняла колпачок. Можно ещё отдать её назад. Когда сниму, он решит, что ответ уже получил. Пальцы свело судорогой. Я не снимала колпачок, пока он говорил.

Дверь в зал скрипнула. Мы оба обернулись. На пороге стоял Лев. Он держал в руках ключи от технического шкафа. Его лицо было каменным. Он посмотрел на меня, потом на Марка, потом на договор в моей руке.

Лев задержался у двери. Марк повернулся обратно ко мне и показал место для подписи. Я смотрела на нижнюю строку: имя там будет моё, не отцовское. И вдруг все встало на свои места.

В конверте он называл это инструкцией, сейчас — договором. Я проверила ещё раз пункт про запись. Марк снова угрожал ректором. Не собой, отцом. Может, и он что-то должен этому показу? Мне хотелось спросить, но сначала нужно было решить, подписываю ли я. Ручка всё ещё оставалась в ладони.

Флешка лежала в сумке. Лев не ушёл, стоял у двери с ключами. Я посмотрела на него; он едва качнул головой. Подписывать не советовал. По крайней мере, теперь я не могла притвориться, что никто не предупредил.

Я взяла ручку крепче. — Ты думаешь, я боюсь твоей камеры? — спросила я тихо.

Он ждал, что я начну торговаться про камеры. Я выбрала другой вопрос.

— Я думаю, ты боишься, что я окажусь сильнее, чем ты рассчитывал.

Я поставила подпись, надавив сильнее, чем требовалось. На конце буквы надорвалась бумага. Марк сразу потянул лист к себе.

Марк выхватил договор, прочитал и... рассмеялся. Коротко, сухо. — Хорошо. Добро пожаловать в ад, Вера. Здесь будет весело.

Марк просматривал мою подпись. Я ждала, что он вернёт договор хотя бы на секунду, даст проверить, но он сложил его вместе с остальными листами. От этого снова захотелось выдернуть ручку и всё зачеркнуть. Удержалась. Теперь мне нужна была копия — и память о каждом пункте, под которым поставила имя.

На пальце осталось чернильное пятно. Я потёрла его и только размазала. До общежития шла быстро, стараясь удержать в памяти пункты договора: завтра Марк может объяснить их иначе. Подпись поставила сама. И выпутываться теперь тоже придётся самой, хоть бы Лев и остался рядом.

Черновики надо найти первыми. Тогда следующую сцену узнаю раньше, чем включат камеру. Попрошу Льва показать, где лежат, а не успокаивать меня.

Подпись у него. Я знала, какую бумагу теперь нужно найти у себя.

Глава 6

На третьем этаже кто-то распылил дешёвый дезодорант. Я задержала дыхание и прижала папку к груди: ещё один пролёт коридора, и можно отдать текст Марку. Марк ждал. Если я не принесу ему этот текст через час, контракт расторгнут. Долг виснет на мне как гиря, а отец... нет, об отце думать нельзя. Сейчас нужно просто идти.

Но путь мне преградили. Не стены, а люди.