Должница для жёсткого миллиардера

Я всё ещё посматривала на дверь. Полина могла вернуться, позвать отца, испортить мне переговоры по-своему. Но Максим уже снова раскладывал бумаги. Надо спросить сейчас, пока он не отвлёкся и не решил, что можно отложить договор.

Он вывел первую букву в графе «Кредитор» и остановился. Ручка соскользнула ниже линии. Максим перехватил её, нажал сильнее, но пальцы продолжали дрожать. Я посмотрела на его лицо. Он стискивал зубы и ждал, пока кисть перестанет дёргаться.

Он спрятал дрожащие пальцы под стол. Я успела заметить и теперь не могла отвести взгляд от незаконченного росчерка.

Я потянулась придержать его локоть. Даже не придумала, как объяснить: просто привыкла помогать, когда у человека что-то не получается. Потом сообразила, кому помогаю. Рука уже оказалась над столом.

Максим отдёрнул локоть и уставился на мою ладонь. Я держала её в воздухе, не зная, куда убрать. Он сказал прежде, чем я успела оправдаться.

— Ты думаешь, я жалкий? — прошипел он. — Ты думаешь, твоя подачка смывает мою власть? Не прикасайся ко мне.

Кресло скрипнуло, я отшатнулась и убрала руку. Вот чего он не переносит — если я замечаю, что ему бывает трудно. Ни слова больше про помощь. Я взглянула на недописанную подпись и поняла, что до сих пор он тоже не владел разговором целиком. Это можно было использовать.

Я выпрямила спину, игнорируя боль в ступнях.

— Хорошо. Давай говорить начистоту, Максим. Я подпишу. Но есть одно условие.

Он хмыкнул, убирая руку.

— Ты в позиции просителя, Алиса. У тебя нет условий.

— Есть. — Я достала телефон из кармана свитера. Экран светился красным индикатором записи. — Этот разговор записывается с момента моего входа. Если кто-то узнает о нашей сделке — если Полина или деканат поймут, что ты ради собственного удовольствия спас студентку, которой угрожают отчислением, — я выложу запись в сеть. Там уже ждут скандала. Твои инвесторы не любят, когда их капитал зависит от эмоциональных капризов наследника.

Максим встал. Я прижала телефон к свитеру, чтобы он не выхватил его. Он обошёл стол и подошёл; пришлось задрать голову, но отступать я не стала. Если хочет проверить запись, пусть попросит. Или попробует забрать при включённом диктофоне.

— Ты блефуешь, — тихо сказал он.

— Возможно. Но проверка стоит тебе репутации. А мне — ничего. У меня уже все отобрали.

Он смотрел, я держала телефон под ладонью. Пауза уже стала неудобной. Я боялась, что сейчас рассмеюсь от нервов, и прикусила щёку изнутри. Ему пришлось бы услышать и это в записи. Видимо, он решил обойтись без проверки — отвёл глаза.

Максим вернулся к столу. Я выдохнула только когда он сел. Пальцы вцепились в гладкий корпус телефона, на экране должна была уже идти следующая минута. Диктофон я не выключила.

— Ладно. Условие принято. Секретность двусторонняя. Теперь испытание.

Он положил рядом с договором несколько монет и указал подбородком на дверь.

— Кофе. Автомат в коридоре. Принеси мне стакан. Горячий. Без сахара.

Я моргнула.

— Босиком?

— Туфли у двери. Если натёрли — твои проблемы. Или ты предпочтешь, чтобы я позвонил ректору прямо сейчас и сообщил, что ты шантажируешь меня диктофоном?

Я посмотрела на туфли у двери. Могла надеть их и натирать пятки дальше, могла пройти босиком. Он сделал унижением даже поход к автомату. Я забрала монеты, чтобы не дать ему закончить угрозу звонком.

У автомата двое студентов обернулись на мои шаги. Я встала на носки, выбирая кнопку. Горячий стакан обжёг пальцы; можно было поставить его и подождать, но я уже слышала смешок. Пошла обратно, придерживая бортик второй рукой. Пол холодил ноги, а кофе жёг ладони. Удачный наряд для ассистентки.

Вернувшись, я поставила пластиковый стакан на его стол. Кофе уже начал стынуть, но я постаралась идти максимально быстро.

Он подвинул стакан подальше от бумаг и снова взял ручку. Теперь подпись вышла сразу. Я смотрела на его пальцы, но они больше не дрожали. Он повернул договор ко мне; моя строка осталась пустой. Сегодня он хотя бы подписался первым.

— Ты предсказуема, Морозова, — сказал он. — Твой бунт был частью игры. Мне нравится наблюдать, как загнанная жертва пытается кусаться. Это веселее, чем смотреть на покорных рабов.

Я потянулась за ручкой, остановилась. До подписи ещё можно спросить. После он наверняка велит принести второй кофе или выдаст новое правило. Этот вопрос у меня остался со вчерашнего вечера, и я не хотела носить его дольше.

— Почему именно я? — спросила я, глядя ему в глаза. — У тебя деньги, власть. Ты мог выбрать любую девочку с курса, которая будет улыбаться за бесплатно. Зачем тебе эта история с долгом?

Максим задержал ручку у себя. Я уже решила, что ответа не будет, но он опустил её на договор и заговорил. Медленнее, чем раньше, без смешка на моей фамилии.

— Потому что ты единственная, кто посмотрел мне в глаза, когда я унижал того бухгалтера, и не отвела взгляд от страха. Ты не боишься меня, Алиса. Ты боишься быть никем. И это делает тебя опасной.

Он помнил, как я заступилась за бухгалтера. Из всех девушек выбрал ту, которая спорила с ним при людях. Я стиснула ручку: значит, просто покорности ему будет мало.

Подписав, я перевернула лист и проверила обратную сторону. Пусто. Максим забрал его, сложил пополам и убрал во внутренний карман пиджака. Я следила за бумагой до последнего: хотелось быть уверенной, что сегодня он не направит её в корзину.

— Теперь ты моя тень, Алиса. А тени не имеют права на собственную жизнь, — сказал он. Я посмотрела на карман, куда он убрал договор: бумага торчала из-под лацкана. Для такого важного документа он сложил её слишком торопливо.

Свет погас. Я невольно шагнула назад и нащупала край стола, а он остался сидеть. Стакан кофе белел возле ноутбука. Я вспомнила туфли у двери и свои мокрые кроссовки. Договор подписан; куда мне идти теперь, он всё ещё не сказал.

Молния на платье зацепилась на середине спины. Я стояла боком к зеркалу и пыталась достать её, пока тянулась шёлковая ткань. Номер Максим назвал «президент-сьютом»; мне бы хватило ванной и кровати до утра. В общежитии ещё готовили временное место. Я успела помыться, но его запах остался на платье — наверное, от рук, которыми он передавал пакет. И на приём теперь придётся идти с ним.

Я потянула молнию вниз: сниму, надену свитер, и пусть объясняет инвесторам, почему его спутница выглядит так. С ним мне уже не хватало смелости, поэтому торопилась закончить, пока я одна. — Не дёргайся.

В зеркале над моим плечом появился Максим. Я не слышала, как он вошёл, и от неожиданности потянула молнию ещё сильнее. Он убрал мою руку, прижал ткань и застегнул платье. Грудь коснулась моих лопаток. Чтобы смотреть в зеркало, пришлось поднять подбородок; я видела только его шею и свою покрасневшую щёку. — Ты часть интерьера, Алиса. Веди себя соответственно. Я перестала тянуться к застёжке. Она уже была под самым затылком, а он ещё стоял близко. Переодеться мне не дадут.

Глава 5

В холле колледжа я старалась ступать так, чтобы каблуки не загрохотали по плитке. Полина перехватила нас у входа в зал, и трое её подруг остановились за ней. — О, какая трансформация. Тональный крем… немного неровный. Видимо, руки тряслись? Или совесть не даёт уснуть? Она подняла зеркальце к моему лицу и провела пальцем по щеке. В отражении появилась жирная полоса. Я отшатнулась, но поздно: она уже показывала её подругам. — Грязнуля, которую Волков подобрал на помойке. За её спиной засмеялись. Я потянулась вытереть щёку и увидела тональник на пальце.

Я замахнулась. Полина даже не отступила — Максим успел перехватить запястье. Он потянул меня к дверям, а она поправила прядь, будто мы закончили приятный разговор. Я попыталась вырвать руку. — Ты слышал? Он продолжал идти. Придётся вытереть лицо самой, если отпустит. Ещё минуту назад он застёгивал мне платье, теперь можно было не замечать, что его испачкали.

У дверей кто-то задел меня локтем. Я повернулась и получила шампанским по подолу: чужой бокал накренился, хозяин уже прятал его за спиной. Белый шёлк потемнел у колена. Я подхватила ткань, чтобы мокрое не липло к ноге, но так пятно стало заметнее. Кто-то снял меня на телефон. Потом ещё один. Максим уже говорил с ректором о грантах. Я коснулась его рукава. Он взглянул на пальцы, продолжил фразу и опять повернулся к собеседнику. Салфетки лежали у дальнего столика. До него нужно было пройти перед всеми с поднятым подолом, и я никак не могла сделать первый шаг.

Артур подошёл сам. В руке у него была салфетка, я сразу протянула свободную ладонь. — Алиса, я здесь. Давай выйдем на воздух, я могу… Он хотел поддержать меня под локоть. Я уже взяла салфетку, когда Максим обхватил мою талию и потянул назад. Спиной я ударилась о его грудь; салфетка смялась в кулаке. — Артур, твои услуги по экономике оплачены за прошлый семестр. Не перерабатывай. Иначе контракт будет разорван. Артур посмотрел на его руку, потом на меня. Я попыталась что-то сказать, но он уже отступил. За двумя гостями его стало не видно. Максим держал меня возле себя, словно теперь я наконец стояла правильно. Я прижала салфетку к пятну, хотя от вина она уже вряд ли поможет.

Ректор велел старосте открыть бал. Я услышала первые такты вальса и поискала глазами Артура — попросить хотя бы объяснить шаги. Максим увёл меня в центр раньше. Правую руку он положил мне на лопатку, левой взял мою ладонь. Я пыталась считать и следить за его ногами одновременно. Кто-то справа прошептал «содержанка», и я на секунду посмотрела туда. Наступила ему на ботинок. Подвернула свою ступню. Подол путался, я едва не упала, но он удержал меня за спину. — На меня смотри. Я подняла глаза. Музыка не остановилась, Полина смеялась у края танцпола. Мы сделали ещё два шага. Максим взял мой вес на себя, пока я нащупывала каблуком пол. От стыда хотелось спрятать лицо у него на груди — и от этого желания стало ещё хуже. Снаружи всё должно было выглядеть красиво. Только пальцы его впивались мне под лопатку.

Между танцами я отошла к стене и сняла вес с больной ноги. Два преподавателя прошли рядом; один задержался, поправляя манжету. Из разговора я расслышала свою фамилию. «…фонд Волковых купил долг Морозова три дня назад… специально перед собеседованием…» Три дня. Я пересчитала их про себя. Он приобрёл наш долг ещё до ссоры? Значит, назвала я его нуворишем или нет — он уже мог явиться с этой бумажкой. Я посмотрела на преподавателя, но тот прошёл дальше. Максим стоял у окна. Я подошла, не решаясь спрашивать при гостях. — Иди сюда, — сказал он. Я уже была рядом; он открыл балконную дверь.

На балконе я сразу замёрзла в мокром платье. Максим курил у перил, я встала сбоку, куда не летел дым. В комнате он велел мне не дёргаться. В зале не позволил ударить Полину. А теперь мне надо было добиться хотя бы ответа. — Зачем тебе это? Зачем ты держишь меня здесь? Как игрушку? Он раздавил сигарету о парапет. Пепел осыпался рядом с его ботинком. Я ждала, пока он дотушит, и уже злилась из-за этой мелочи: снова я жду, когда он освободится. Вместо ответа он показал телефон. «Отец». Я прочла сообщение: «Убедись, что Морозова будет молчать до конца года. Иначе мы потеряем грант. Сделка должна быть завершена любой ценой». Я попросила подержать экран, он не убрал его сразу. Отец требовал моего молчания. Угрозы маме, договор, появление на балу — это могло быть его приказом. Но пальцы на моём запястье принадлежали Максиму. Он выбрал, как именно заставить меня молчать. — Ты зачем мне это показал? Он заблокировал экран. — Пора возвращаться. Полина ждёт. Теперь я хотя бы знала, чьего сообщения ждёт он сам.

В зале Полина окружила себя студентами. Мы ещё были у двери, а я уже слышала её рассказ. — …а потом она случайно коснулась его руки в коридоре. Вы знаете, как быстро она привыкает к деньгам? Это не любовь, девочки. Это сделка. Интимная услуга за аннулирование долга. Один из парней повернулся на слове «услуга» и посмотрел на меня, потом на Максима. Полина тоже увидела нас, но не понизила голоса. Я ждала, что он ответит ей. Он ведь выгнал её из кабинета одним словом. Максим коснулся моего плеча и прошёл мимо. Парень усмехнулся соседу. Всё, им больше ничего не надо: он рукой подтвердил то, что должен был опровергнуть. Я нащупала телефон в кармане платья. Диктофон записал совсем другую сделку. Кофе, сопровождение, угрозы матери — и ни слова про постель. Не сейчас. Сперва надо сохранить запись так, чтобы он не смог отобрать её одним движением.

Я дождалась, когда Максим отвлечётся, и выскользнула в коридор. До двери дошла спокойно, дальше пришлось держаться за стену. Платье тянуло мокрым подолом, ступня после танца болела. Хуже всего было вспомнить лицо того парня: он посмотрел на меня после слов Полины так, будто ему тоже что-то можно. Я зажала рот ладонью. Не рыдать здесь. Сначала найти дверь наружу.

В коридоре сидели студенты. Девушка у окна толкнула подругу локтем, обе посмотрели на мои ноги. Я прибавила шагу. У лестницы кто-то тоже обернулся — наверное, просто на стук каблуков, но разбираться я уже не могла. Мне казалось, что каждый знает рассказ Полины. Я свернула за тяжёлую дверь пожарной лестницы; там хотя бы никого не было видно.

Нижняя дверь во двор не открылась. Я дёрнула ручку, прижала вниз обеими руками. Всё равно. Наверху щёлкнула лампа и погасла, я ударила дверь кулаком. Хотелось кричать «откройте», но воздух кончался посреди слова. Можно вернуться в коридор, там открыто — я знала это и никак не могла заставить себя подняться. Опустилась на пол. Дверь осталась перед лицом, только теперь ручка была слишком высоко.

Глава 6

— Алиса? Артура я узнала по голосу. Когда он подошёл, я отвернулась к двери, чтобы не смотрел на лицо. Он присел рядом, включил фонарик телефона и положил аппарат на ступень. Я задела его плечом, пытаясь отодвинуться. — Не трогай меня. Он убрал руку. Из кармана достал платок и фляжку, поставил у моего колена. Я взяла платок. Вода тоже нужна была, но отвинтить крышку никак не получалось. Он сделал это и вернул мне фляжку.

Я попыталась пить и пролила воду на платье. Пальцы не удержали фляжку, она загремела по бетону. Я глотала воздух, точно только что бежала, а вдоха всё равно не хватало. Сейчас умру у этой дурацкой двери, и будут обсуждать, как некрасиво я это сделала. Артур отодвинул фляжку ногой, чтобы я не наступила. Взял мои ладони. Я попробовала выдернуть их; он ослабил хватку, но не отпустил. — Посмотри на меня. Назови три предмета синего цвета. Быстро. — Д-дверь… — Ещё два. И дыши со мной. Раз. Два. Три. Я увидела полоску на его галстуке. Назвала. Наклейку на перилах пришлось поискать; пока искала, стало немного легче. Третий предмет я сказала без всхлипа. Он кивнул, будто я верно решила задачу, и я неожиданно за это зацепилась. Ещё один вдох. Ещё. Руки он держал так, что мне больше не хотелось вырываться.

Когда я смогла дышать, стало стыдно за платье, пол и воду, которую вылила возле него. Сидела и помогала я обычно другим, а сейчас ассистенту приходится считать мне вдохи. — Мне не нужна жалость. Я встала слишком быстро. Колени согнулись, пришлось опуститься обратно. Артур придержал меня и не стал говорить «я же предупреждал». — Ты правда думаешь, что это жалость? Или боишься, что если станет легче, перестанешь ненавидеть их достаточно сильно? Я хотела возразить. Вместо этого смяла его платок. Ведь от злости я весь вечер держалась: смотрела на Полину, слушала Максима, не позволяла им увидеть слёзы. Если её не станет, что я завтра им покажу? Объяснить такое Артуру я не сумела. Он всё равно сидел рядом, не требовал, чтобы я отвечала красиво.

Верхняя дверь открылась. Я подняла глаза: Максим. Сразу посмотрела на свои руки — они ещё лежали в руках Артура. Я вытащила их и спрятала в складках платья. Максим спустился, придерживаясь перил двумя пальцами. Мы сидели прямо под ним. — Ваша «тень» слишком много времени проводит вне поля зрения, господин Ланский. И слишком мало — в моём. Артур поднялся. На колене у него темнело пятно от бетона, он отряхнул брюки. — Она человек, а не функция, Волков. Ей нужно было время прийти в себя. Максим задержал взгляд на пятне, потом посмотрел на меня. — Иди ко мне. Сейчас же. Или я увеличу твою нагрузку завтра вдвое. Я вцепилась в перила. От нового приказа опять захотелось сесть на пол и никуда не идти. Но теперь я могла встать. Артур помог раньше, чем Волков явился это потребовать. Я хотела сказать об этом; успела только кашлянуть. Максим ждал, и спорить между ними двумя у меня сил не оставалось.

Артур поднял фляжку и сунул мне что-то в ладонь. Я спрятала его подарок в карман, даже не рассмотрев. Он убрал телефон с фонариком. Максим повёл меня на балкон второго этажа. Снова наружу, в этом мокром платье. Я обхватила себя за локти и встала у двери, пока он смотрел на город. — Ты выглядишь ужасно. — Спасибо за заботу. — Я не о внешности. О твоей голове. Там каша. Иди спать. Завтра у тебя собеседование с ректором. По поводу твоих «поддельных» документов. Я потёрла пальцем край платка. На нём уже были следы тональника. Значит, завтра меня снова вызовут одну и будут раскладывать передо мной мою подпись. Надо к тому времени выспаться. Хоть немного. Максим повернулся и заметил платок. — Не заставляй меня ждать, Морозова. Договор есть договор. Я убрала ткань в кулак. Не спросил. И хорошо.

В кармане оказался леденец. Мятный; Артур сунул его мне у перил. Я развернула обёртку и положила конфету под язык. Сладкое впервые за вечер перестало вызывать тошноту. Проходя мимо Волкова, я отвела лицо — боялась, что он опять потребует объяснений, почему задержалась.

На выходе я оглянулась. Артур стоял возле лестницы, держал фляжку. Я успела кивнуть, прежде чем Максим взял меня под локоть. Его рука не мешала мне теперь идти, но отпускать локоть он всё равно не собирался. Я сосала леденец и считала, сколько осталось до сна. Завтра у ректора буду смотреть на бумаги, а если не смогу дышать — на синие вещи. Пусть это окажется хоть его папка. Назову её про себя и дослушаю вопрос.

Я села на последнюю парту в №304. Солнечная полоска попала прямо на тетрадь, пришлось передвинуть её к себе. Отсюда было видно затылок Максима. Ещё час смотреть в другую сторону — вот моя задача на эту лекцию. Я записала дату и несколько раз обвела последнюю цифру.

Громов говорил о макроэкономике. Кондиционер мешал слышать окончания фраз, но вопрос я разобрала: — Какова моральная цена капитала? Когда прибыль становится преступлением? Я перестала обводить дату. В конспекте такого определения не было. Зато дома об этом говорили часто.

Профессор ждал. В первом ряду кто-то листал тетрадь в поисках цитаты. Я вспомнила отцовское «Посмотри, кто за это платит» — он так спрашивал, когда я хвасталась удобным решением задачки. Рука поднялась раньше, чем я посмотрела на Волкова. Теперь Громов уже заметил меня.